Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 56)

— На катке будет холодно, — говорю я непререкаемым тоном.

Я едва узнаю Анну, засунутую в хоккейные доспехи и укупоренную в них. Все необходимое обмундирование мы позаимствовали у племянника тренера. Невозможно определить, что она единственная девочка на площадке. Невозможно догадаться, что она на два года моложе остальных игроков.

Слышит ли Анна сквозь шлем крики зрителей? Или полностью сосредоточена на том, что происходит перед ней, и заблокировала все посторонние звуки, а ее внимание полностью поглощено ударами клюшек и скрипом шайбы по льду.

Джесс и Брайан сидят на краешках кресел, даже Кейт, которая так не хотела идти, увлечена игрой. Вратарь команды соперников по сравнению с Анной двигается медленно. Атаки развиваются стремительно, игра перемещается от дальних ворот к Анне. Центровой делает пас правому нападающему, который несется на полной скорости, лезвия коньков скрежещут по льду, перекрывая рев толпы. Анна выезжает вперед, за миг до броска угадав, куда полетит шайба, она сгибает колени внутрь, расставляет локти.

— Невероятно! — восклицает Брайан после второго периода. — У нее природный вратарский талант.

Я могла бы сказать ему то же самое. Анна много раз спасала ворота.

В ту ночь Кейт просыпается оттого, что у нее течет кровь из носа, из прямой кишки, из глазниц. Я никогда еще не видела столько крови и, пытаясь остановить этот поток, с тревогой думаю, сколько она сможет продержаться? Когда мы приезжаем в больницу, Кейт совершенно дезориентирована и возбуждена, наконец она впадает в беспамятство. Медики накачивают ее плазмой, кровью и тромбоцитами, чтобы восполнить потери. Кажется, что все это с той же скоростью вытекает обратно наружу. Ей ставят капельницу с препаратами для предотвращения гиповолемического шока и делают интубацию. Проводят томографию мозга и легких, чтобы увидеть, насколько глубоко проникло кровотечение.

Хотя мы уже много раз посреди ночи приезжали в отделение скорой помощи, так как болезнь внезапно возвращалась и проявлялась неожиданными симптомами, я понимаю: настолько плохо не было еще никогда. Кровотечение из носа — это одно, отказ всего организма — совсем другое. Дважды у Кейт были приступы сердечной аритмии. Из-за кровоизлияний ее мозг, сердце, печень, легкие и почки не получают необходимого для правильной работы питания.

Доктор Чанс отводит нас в маленький холл в дальнем конце педиатрического отделения. На стенах нарисованы ромашки со смайликами в сердцевинках, в одном месте приделан ростомер — червяк длиной в четыре фута: «Каким я могу вырасти?»

Мы с Брайаном сидим очень тихо, как будто нас ждет награда за хорошее поведение.

— Мышьяк? — переспрашивает Брайан. — Яд?

— Это новый способ лечения, — объясняет доктор Чанс. — Его вводят внутривенно от двадцати пяти до шестидесяти дней. Пока мы еще не создали настоящего лекарства. Нельзя сказать, что этого не произойдет в будущем, но на данный момент у нас нет пятилетней кривой выживаемости. Это на самом деле очень новое средство. Лечебное воздействие пуповинной крови, аллогенной трансплантации, радиации, химии и ПТРК Кейт уже испытала на себе, и оно истощилось. Она прожила на десять лет дольше, чем мы ожидали.

Я ловлю себя на том, что согласно киваю.

— Делайте это, — даю я добро, и Брайан опускает взгляд на свои ботинки.

— Мы можем попробовать. Но скорее всего, мышьяк все равно будет выводиться из организма кровотечением, — говорит нам доктор Чанс.

Я смотрю на ростомер. Сказала ли я Кейт, что люблю ее, когда вечером укладывала спать? Не могу вспомнить. Вообще не могу.

Около двух часов ночи я теряю Брайана. Он выходит, когда я засыпаю рядом с кроватью Кейт, и не возвращается больше часа. Я спрашиваю про него у сестры на посту, заглядываю в кафетерий и в мужской туалет, везде пусто. Наконец обнаруживаю его в конце коридора, в маленьком атриуме, который назван в память о каком-то несчастном умершем малыше. Это светлое, полное воздуха помещение с искусственными растениями, где могут приятно проводить время пациенты. Брайан сидит на уродливом диване, обтянутом коричневым вельветом в рубчик, и что-то быстро пишет синим фломастером на клочке бумаги.

— Эй! — тихо окликаю его я, вспоминая, как дети вместе рисовали, сидя на полу в кухне, карандаши рассыпались между ними, как цветы на лугу. — Поменяешь желтый на синий?

Брайан испуганно поднимает взгляд:

— Это…

— С Кейт все хорошо. Состояние стабильное.

Медсестра Стеф уже ввела ей первую дозу мышьяка и сделала два вливания крови, чтобы восполнить то, что девочка теряет.

— Может, заберем Кейт домой, — предлагает Брайан.

— Ну, мы, конечно…

— Я имею в виду сейчас. — Он складывает руки домиком. — Думаю, она хотела бы умереть в своей постели.

Слово взрывается между нами, как граната.

— Она не собирается…

— Да, собирается. — Он смотрит на меня, его лицо искажено болью. — Она умирает, Сара. Она умрет, может быть, сегодня, или завтра, или через год, если нам повезет. Ты слышала, что сказал доктор Чанс. Мышьяк не лекарство. Это лишь отсрочка неизбежного.

Мои глаза наполняются слезами.

— Но я люблю ее, — говорю я, потому что для меня это веская причина.

— Я тоже. Слишком сильно, чтобы продолжать делать это.

Бумажка, на которой он писал, выпадает у него из рук и приземляется ко мне на колени. Я успеваю взять ее раньше мужа. Она вся закапана слезами, исчиркана. «Ей нравилось, как пахнет весной, — читаю я. — Она могла обыграть любого в джин-рамми. Она могла танцевать без музыки». По краям листка есть дополнения: «Любимый цвет — розовый. Любимое время суток — сумерки. Много раз перечитывала „Там, где живут чудовища“ и до сих пор знает этот текст наизусть».

Волоски у меня на шее становятся дыбом.

— Это что… некролог?

Теперь Брайан тоже плачет:

— Если я не сделаю этого сейчас, то потом, когда будет нужно, уже не смогу.

— Еще не время, — качаю я головой.

В три тридцать утра я звоню сестре, хотя и понимаю, что для Занни, вообще для всех нормальных людей, это середина ночи.

— Я разбудила тебя.

— Что-то с Кейт?

Я молча киваю, хотя она не может этого видеть.

— Занни…

— Да?

Я закрываю глаза и чувствую, как из-под век сочатся слезы.

— Сара, что случилось? Ты хочешь, чтобы я приехала?

Говорить трудно, горло сильно сдавило; правда разрастается в нем, вот-вот задушит. В детстве наши с Занни спальни выходили в один коридор, и мы с ней ссорились из-за того, оставлять в нем свет на ночь или нет. Я хотела, чтобы он горел, она хотела спать в темноте. «Накрой голову подушкой, — говорила я ей, — и тебе будет темно, а я не могу сделать, чтобы было светло».

— Да, — отвечаю ей, больше не сдерживая рыданий. — Пожалуйста.

Вопреки всем прогнозам Кейт пережила десять дней интенсивных переливаний крови и терапии мышьяком. На одиннадцатый день госпитализации она впадает в кому. Я решаю, что останусь дежурить у ее постели, пока она не очнется. И делаю это в течение ровно сорока пяти минут, пока не раздается звонок от директора школы, где учится Джесс.

Очевидно, натрий в школьной химической лаборатории хранят в маленьких контейнерах с плотными крышками, потому что он легко вступает в реакцию с воздухом. Очевидно, с водой он тоже реагирует, отчего происходит выброс водорода и тепла. Очевидно, мой сын-девятиклассник оказался достаточно сообразительным, чтобы понять это, вот почему он украл опасное вещество, спустил его в унитаз и взорвал школьный септик.

После того как директор на три недели отстранил Джесса от занятий и при этом не забыл любезно поинтересоваться здоровьем Кейт, по сути сообщая, что моему старшему сыну прямая дорога в пенитенциарное учреждение, мы с виновником «торжества» возвращаемся в больницу.

— Ни к чему говорить, что ты остаешься без прав.

— На сколько?

— Лет до сорока.

Джесс опускает плечи и, если это возможно, сдвигает брови еще ближе к переносице. Я задумываюсь: в какой момент бросила бороться с ним? И почему это произошло, хотя его история ни в какое сравнение не идет по масштабу разочарований с историей его сестры.

— Директор — козел.

— Знаешь, Джесс, в мире их полно. И тебе всегда будет нужно противостоять кому-то. Чему-то.

Он сердито смотрит на меня:

— Ты могла бы завести разговор о долбаных «Ред сокс» и все равно свернула бы на Кейт.

Мы въезжаем на парковку у больницы, но я не глушу мотор. Дождь хлещет по ветровому стеклу.

— У нас у всех к этому талант. Или ты взорвал септик по какой-то другой причине?

— Ты не знаешь, каково это — быть ребенком, сестра которого умирает от рака.

— Я довольно хорошо себе это представляю. Так как я мать ребенка, который умирает от рака. Ты абсолютно прав, это нелегко. Иногда я сама готова поднять что-нибудь на воздух, просто чтобы избавиться от чувства, что могу взорваться в любой момент. — Я опускаю взгляд и замечаю синяк размером в полдоллара прямо на сгибе руки Джесса. С другой стороны почти такой же. Неудивительно, что я сразу думаю о героине, а не о лейкемии, как было бы в случае с его сестрой. — Что это?

Джесс складывает руки:

— Ничего.

— Что это?