Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 49)

Этой сотруднице требуется еще пять минут, чтобы записать все те же цифры, имена и выслушать историю, которую я излагала ее предшественницам.

— Мы, вообще-то, уже рассмотрели случай вашей дочери, — говорит она. — К сожалению, мы не считаем, что в настоящее время эта процедура отвечает ее интересам.

Мне в лицо бросается жар.

— А что лучше? Умереть?

Для подготовки к забору костного мозга мне предстоит колоть Анне фактор роста, как я делала Кейт после первичного введения плацентарной крови. Мы намерены заставить костный мозг Анны работать с удвоенной силой, чтобы, когда придет время забирать клетки, их хватило для Кейт.

Анне тоже об этом сказали, но она поняла только одно: дважды в день мама будет делать ей уколы.

Мы используем специальный крем с анестетиком, он должен помочь Анне не чувствовать боли от уколов, но она все равно кричит. Я думаю, сравнима ли эта боль с той, которую ощущаю сама, когда моя шестилетняя дочь, глядя мне в глаза, говорит, что ненавидит меня?

— Миссис Фицджеральд, — начинает управляющая отделом по работе с клиентами, — мы понимаем, что заставило вас обратиться к нам. Правда.

— Как-то не очень в это верится, — отвечаю я. — И я сомневаюсь, что у вас есть дочь, которая находится на грани жизни и смерти, а ваш консультативный совет смотрит на что-либо, кроме итоговой строки в таблице со стоимостью трансплантации.

Я сказала себе, что буду сохранять спокойствие, но уже через тридцать секунд после начала этого телефонного разговора со страховой компанией терплю поражение.

— «АмерЛайф» оплатит девяносто процентов трат, которые считаются обоснованными и необходимыми при введении донорских лимфоцитов. Но в случае, если вы все-таки выберете трансплантацию костного мозга, мы покроем десять процентов стоимости операции.

Я набираю в грудь воздуха:

— Врачи в вашем совете, которые рекомендовали это, они кто по специальности?

— Я не…

— Они не эксперты по острому промиелоцитарному лейкозу, верно? Даже онколог, последним по успеваемости окончивший какую-нибудь замшелую медицинскую школу в Гуаме, мог бы сказать вам, что инфузия донорских лейкоцитов в нашем случае не поможет. Что через три месяца мы с вами снова будем вести эту дискуссию. И если бы вы спросили доктора, который хоть сколько-нибудь знаком с тем, как протекает заболевание у моей дочери, он сказал бы вам, что при повторном применении уже использованного метода лечения в терапии больных с ОПЛ положительный результат маловероятен, потому что у них развивается резистентность. Это означает, что «АмерЛайф» согласна спустить деньги в унитаз, но отказывается потратить их на единственную вещь, которая на самом деле может спасти жизнь моему ребенку.

На другом конце линии беременной маткой повисает пузырь тишины.

— Миссис Фицджеральд, насколько я понимаю, если вы будете следовать протоколу, впоследствии у страховой компании не будет проблем с тем, чтобы оплатить трансплантацию, — говорит начальница.

— Если не учитывать, что к тому моменту моей дочери уже может не оказаться в живых. Мы с вами говорим не о машине, при ремонте которой можно сперва использовать подержанные детали, а если это не поможет, заказать новые. Мы говорим о человеке. Человеке! Ваши роботы там хоть представляют себе, что, черт возьми, это означает?!

На этот раз, когда связь обрывается, я готова к тому, что услышу щелчок.

Вечером накануне того дня, когда мы с Кейт должны отправиться в больницу, чтобы начать подготовку к трансплантации, появляется Занни. Джесс помогает ей устроить выездной офис. Она принимает телефонный звонок из Австралии, а потом приходит на кухню послушать наши с Брайаном объяснения, что и как происходит обычно у нас дома.

— По вторникам Анна ходит на гимнастику, — говорю я сестре. — К трем часам. И на этой неделе должен приехать грузовик с газом.

— Мусор вывозят по средам, — добавляет Брайан.

— Не води Джесса в школу. Очевидно, шестиклассников за это предают анафеме.

Занни кивает, слушает, даже делает заметки, а потом говорит, что у нее есть пара вопросов.

— Рыба…

— Его кормят дважды в день. Джесс может делать это, если ты ему напомнишь.

— Есть определенное время, когда нужно ложиться спать? — спрашивает Занни.

— Да, — отвечаю я. — Хочешь, чтобы я назвала тебе настоящее или то, которое можно использовать, если ты захочешь добавить часик как особое удовольствие?

— Анна ложится в восемь, — добавляет Брайан. — Джесс в десять. Что-нибудь еще?

— Да. — Занни засовывает руку в карман и вынимает оформленный для нас чек на сто тысяч долларов.

— Сюзанн, — ошалело произношу я, — мы не можем его взять.

— Я знаю, сколько это стоит. Вам не потянуть. А я могу. Если разрешите.

Брайан берет чек и отдает ей обратно:

— Спасибо, но мы получили деньги на трансплантацию.

Для меня это новость.

— Правда?

— Ребята со станции разослали по всей стране призыв к оружию и получили много пожертвований от других пожарных. — Брайан смотрит на меня. — Я только что узнал.

— Правда? — У меня гора спадает с плеч.

Муж пожимает плечами:

— Они же мои братья.

Я поворачиваюсь к Занни и обнимаю ее:

— Спасибо тебе. За то, что предложила.

— Если понадобится, предложение в силе, — отвечает она.

Но нам не понадобится. Мы сами можем сделать это, по крайней мере.

— Кейт! — зову я дочь на следующее утро. — Пора идти!

Анна сидит на коленях у Занни. Она вынимает изо рта большой палец, но не говорит «до свидания».

— Кейт! — снова кричу я. — Мы уходим!

— Как будто вы и правда уйдете без нее, — усмехается Джесс, отрываясь от пульта игровой приставки.

— Она этого не знает. Кейт! — Вздохнув, я быстро поднимаюсь наверх по лестнице в ее спальню.

Дверь закрыта. Тихо постучав, я открываю ее и вижу Кейт. Она старательно застилает постель. Лоскутное одеяло натянуто так, что, если бросить на него монетку в десять центов, она подпрыгнет; подушки тщательно взбиты и положены строго по центру. Мягкие игрушки, как святыни, рассажены на подоконнике в строгом порядке от больших к маленьким. Даже обувь аккуратно убрана в шкаф, от обычного беспорядка на столе не осталось и следа.

— Вот это да! — Я не просила ее делать уборку. — Очевидно, я оказалась не в той спальне.

Кейт оборачивается:

— Это на случай, если я не вернусь.

После рождения первого ребенка я, бывало, по ночам лежала в постели и представляла себе всевозможные страшные напасти: ожог медузой, проглоченную ядовитую ягоду, улыбку страшного незнакомца, нырок в мелкий бассейн. Малыша подстерегает столько опасностей, что кажется невозможным для одного человека сохранить его целым и невредимым. Пока мои дети подрастали, грозящие им беды меняли очертания: надышаться клеем, неудачно поиграть со спичками, позариться на маленькие розовые таблетки, которые продают под трибунами школьного стадиона. Не спи хоть ночь напролет, и то не переберешь в голове все то, из-за чего можно потерять любимое дитя.

Теперь мне кажется, это больше чем гипотеза, что родитель, узнав о смертельной болезни ребенка, может повести себя двояко: или растекается лужей, или принимает пощечину и заставляет себя поднять лицо в ожидании следующего удара. В этом мы, вероятно, похожи на пациентов.

Кейт лежит на кровати в полубессознательном состоянии, из груди струйками фонтана торчат трубки капельниц. Химиотерапия привела к тому, что ее вырвало тридцать два раза, губы у нее потрескались, слизистая рта так сильно воспалилась, что голос звучит, как у больной с кистозным фиброзом.

Она поворачивается ко мне и пытается что-то сказать, но вместо этого выкашливает сгусток флегмы и, задыхаясь, поизносит:

— Тону.

Приподняв отсасывающую трубку, которую она сжимает в руке, я прочищаю ей рот и горло.

— Я буду делать это, пока ты лежишь здесь, — обещаю я, и так получается, что начинаю дышать за нее.

Онкологическое отделение — это поле битвы, и здесь существует определенная иерархия войсковых подразделений. Пациенты как будто находятся на задании. Врачи влетают в палату героями-победителями, но притормаживают, так как им нужно прочитать карточку вашего ребенка, чтобы вспомнить, на какой стадии они закончили свой предыдущий визит. Медсестры — это закаленные войной сержанты, именно они оказываются рядом, когда вашего ребенка трясет такой озноб, что его нужно обкладывать льдом. Они научат вас промывать центральный венозный катетер; подскажут, на кухне какого этажа могло остаться фруктовое мороженое, которое можно стянуть; посоветуют, каким средством свести с одежды следы крови или препаратов для химиотерапии. Медсестры знают, как зовут плюшевого моржа вашей дочери, и научат ее делать цветы из бумажных салфеток и обвивать ими стойку с капельницей. Врачи намечают план игры в войну, но именно медсестры делают битву выносимой.

Вы знакомитесь с ними так же близко, как они с вами, потому что эти мужчины и женщины занимают место друзей, которые окружали вас в прежней жизни, до того, как был поставлен диагноз. Дочь Донны, например, учится на ветеринара. Людмила из ночной смены прикрепляет к стетоскопу в качестве оберегов ламинированные фотографии острова Санибел, потому что хочет жить там, когда уйдет на пенсию. Вилли, медбрат, имеет слабость к шоколаду, а его жена ждет тройню.

Однажды ночью, когда Кейт готовили к операции и она уснула, а я не спала так долго, что мое тело забыло, как погружаться в сон, я включила телевизор. Звук убрала, чтобы он не беспокоил Кейт. Робин Лич ходил по великолепному дому кого-то из богатых и знаменитых. Там стояли золоченые биде и резные кровати из тика, там был бассейн в форме бабочки, гараж на десять машин, теннисный корт с красным покрытием и одиннадцать орущих павлинов. Это мир, которого я просто не могла постичь, жизнь, о какой я никогда даже не мечтала.