Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 39)

Отец берет уведомление. В нем полно юридических терминов, с тем же успехом это мог бы быть текст на греческом.

— Что это?

— Ходатайство об издании временного запретительного судебного приказа. — Она выхватывает листок из папиной руки. — Ты понимаешь, о чем просишь? Меня вышвырнут из дома и запретят общаться с тобой! Ты действительно этого хочешь?

Вышвырнут из дома? Я не могу вдохнуть.

— Я ни о чем таком не просила.

— Адвокат не стал бы обращаться с таким ходатайством по собственной инициативе, Анна.

Знаете, как иногда, когда вы едете на велосипеде и, попав в полосу песка, вязнете или, пропустив ступеньку на лестнице, спотыкаетесь, у вас есть одно долгое-долгое мгновение для осознания, что сейчас вам будет больно, причем очень?

— Я понятия не имею, что происходит.

— Тогда с чего ты решила, что способна самостоятельно принимать решения? — Мама так резко встает, что стул опрокидывается на пол. — Если ты хочешь именно этого, Анна, тогда мы можем начать прямо сейчас. — Голос у нее низкий и хриплый, как грубая веревка, и она уходит от меня.

Месяца три назад я позаимствовала у Кейт косметику. Ну ладно, «позаимствовала» не то слово, точнее сказать — стянула. Своей у меня не было. До пятнадцати лет мне не полагалось ею пользоваться. Но случилось чудо, Кейт не было рядом, чтобы спросить, а отчаянная необходимость взывает к решительным действиям.

Чудо было ростом пять футов восемь дюймов, имело волосы цвета кукурузных рылец и улыбку, от которой у меня голова шла кругом. Звалось оно Кайл. Он переехал из Айдахо и сел в нашем классе за парту позади меня. Парень ничего не знал ни обо мне, ни о моей семье, поэтому, когда он спросил, не хочу ли я сходить с ним в кино, я знала, что вопрос задан не из сочувствия или жалости ко мне. Мы посмотрели нового «Человека-паука», по крайней мере он посмотрел. Я же все время пыталась представить, как электричество могло бы перескочить через крошечное пространство, разделявшее наши руки.

Придя домой, я продолжала парить дюймах в шести над полом, вот почему Кейт удалось нанести внезапный удар. Она толкнула меня на кровать, надавила на плечи и обвинила:

— Ты воровка! Залезла в мой ящик в ванной без спроса.

— Ты все время берешь мои вещи. Два дня назад взяла мою голубую толстовку.

— Это совершенно другое дело. Толстовку можно выстирать.

— Значит, ты переносишь моих микробов, плавающих по твоим артериям, но не в твоем дурацком блеске для губ? — Я оттолкнула ее, и мы перевернулись, так что теперь я оказалась сверху.

Глаза Кейт засверкали.

— Кто это был?

— О чем ты?

— Если ты накрасилась, Анна, значит на то были причины.

— Отстань!

— И не подумаю. — Кейт улыбнулась, сунула свободную руку мне под мышку и пощекотала меня. От неожиданности я ее выпустила.

Мы скатились с кровати и продолжили бороться на полу, каждая пыталась заставить противницу молить о пощаде.

— Анна, прекрати уже, — задыхаясь, выдавила из себя Кейт. — Ты меня убьешь.

Других слов не потребовалось. Я отдернула руки, будто обожглась. Мы лежали плечом к плечу между кроватями, пялились в потолок, тяжело дышали и обе притворялись, что сказанное ею не так уж близко к реальности.

В машине мои родители ссорятся.

— Может быть, нам стоило нанять настоящего адвоката, — говорит отец.

А мама отвечает:

— Я адвокат.

— Но, Сара, — продолжает отец, — если это не рассосется само собой, все, что я хочу сказать…

— Что ты хочешь сказать, Брайан? — с вызовом спрашивает она. — Что какой-то тип в костюме, с которым ты вовсе не знаком, лучше объяснится с Анной, чем ее собственная мать?

Остальную часть пути отец не раскрывает рта.

Это шок, но на ступеньках перед Гарраи-комплексом собрались журналисты с телекамерами. Я уверена, они здесь из-за какого-то важного судебного дела, поэтому представьте себе мое изумление, когда мне под нос суют микрофон и репортерша с волосами, подстриженными в форме шлема, спрашивает, почему я подала иск против родителей? Мама отталкивает эту женщину.

— Моя дочь не дает комментариев, — повторяет она снова и снова.

А когда один из журналистов интересуется, известно ли мне, что я первый в Род-Айленде сконструированный ребенок, на долю секунды у меня возникает опасение, что она сейчас прибьет его.

С семи лет я знаю, каким образом меня зачали, и что с того? Во-первых, родители сообщили мне об этом в момент, когда мысль о том, как они занимаются сексом, была гораздо отвратительнее, чем соображение, что меня замутили в чашке Петри. Во-вторых, в то время уже толпы людей принимали таблетки для повышения фертильности и рождение семерых детей зараз одной матерью не было чем-то оригинальным, так же как и моя история. Но сконструированный ребенок? Да, верно. Если родители решили пойти на такие сложности, они наверняка постарались встроить в меня гены послушания, смирения и благодарности.

Отец сидит рядом со мной на скамье, сцепив руки и опустив их между коленями. В кабинете судьи мама и Кэмпбелл Александер заняты словесными прениями. Здесь, в коридоре, необыкновенно тихо, как будто адвокаты забрали с собой все слова, а нам ничего не оставили.

Я слышу, как чертыхается какая-то женщина, и сразу из-за угла выворачивает Джулия.

— Анна, прости, я опоздала. Не могла пробраться мимо прессы. С тобой все в порядке?

Я киваю, а потом мотаю головой.

Она присаживается на корточки передо мной:

— Ты хочешь, чтобы твоя мать покинула дом?

— Нет! — Мне очень неловко, но на глаза наворачиваются слезы. — Я передумала. Я не хочу больше этого делать. Ничего этого.

Джулия смотрит на меня долгим взглядом:

— Давай-ка я войду в кабинет и поговорю с судьей.

Она скрывается с глаз, а я концентрируюсь на том, чтобы в мои легкие попал воздух. Теперь столько вещей, которые раньше я выполняла инстинктивно, вызывают у меня затруднения: мне сложно вдыхать кислород, молчать, поступать правильно. Тяжесть отцовского взгляда заставляет поднять на него глаза.

— Ты это всерьез сказала? — спрашивает он. — Что не хочешь больше этого делать?

Я не отвечаю. И не шевелюсь.

— Если ты до сих пор не уверена, может, не так уж плохо — дать себе небольшую передышку. Я вот о чем: в моей комнате на станции есть свободная койка. — Он потирает шею сзади. — Это не будет выглядеть так, будто мы уехали из дома. Просто… — Он смотрит на меня.

— …передышка, — завершаю я за него и делаю вдох.

Отец встает и протягивает мне руку. Мы выходим из Гарраи-комплекса плечом к плечу. Репортеры набрасываются на нас, как волки, но на этот раз их вопросы отскакивают от меня. Грудь моя будто надута гелием от ликования, такое чувство я испытывала, когда в детстве в сумерках ехала на папиных плечах и знала: стоит мне поднять руки и растопырить пальцы, я смогу поймать восходящие звезды.

Кэмпбелл

Наверняка есть в аду какой-нибудь отдельный закуток для адвокатов, которые бесстыдно превозносят сами себя, но вы можете спокойно биться об заклад: мы все готовы к съемке на фото для документов. Приехав в суд по семейным делам, я обнаруживаю стаю репортеров, выстроившихся как на параде. Я бросаю несколько коротких фраз, будто раздаю леденцы детям, и жду, пока все камеры не повернутся ко мне. Говорю положенные слова вроде: этот случай выходит за рамки обычного, но причиняет сильную боль всем участникам. Намекаю, что решение судьи может оказать влияние на права меньшинств по всей стране, так же как и на исследования стволовых клеток. После чего одергиваю пиджак от «Армани», тяну за поводок Джаджа и объясняю, что теперь мне нужно поговорить со своей клиенткой.

Внутри Верн Стакхаус ловит мой взгляд и показывает большой палец. Я случайно столкнулся с ним накануне и совершенно невинным тоном спросил, не появится ли здесь его сестра, репортер из «Провиденс джорнал»?

— Не могу сказать ничего определенного, но слушания… тут будет нечто весьма значительное, — намекнул я.

В этом специальном адском закутке, вероятно, есть трон для тех из нас, кто пытается извлечь выгоду для себя из работы на благо общества.

Несколько минут спустя мы оказываемся в кабинете судьи.

— Мистер Александер, — судья Десальво поднимает вверх листок с ходатайством о судебном запрете, — вы не могли бы объяснить мне, почему подали это, когда я вчера открыто рассмотрел ваш вопрос?

— Я имел первичную встречу с опекуном от суда, Ваша честь. В присутствии мисс Романо Сара Фицджеральд сказала моей клиентке, что судебный процесс затеян из-за недопонимания и дело разрешится само собой. — Я перевожу взгляд на Сару, которая не проявляет никаких эмоций, только сжимает зубы. — Это прямое нарушение вашего приказа. Хотя суд пытается создать условия для того, чтобы семья осталась вместе, я не думаю, что принятые меры окажутся действенными, пока миссис Фицджеральд не найдет возможным мысленно отделить свою роль в качестве родителя от роли адвоката стороны ответчика в процессе. До этих пор разделение необходимо.

Судья Десальво стучит пальцами по столу:

— Миссис Фицджеральд, вы говорили это Анне?

— Разумеется, говорила! — взрывается Сара. — Я пытаюсь добраться до самой сути!

От ее признания будто обрушивается шатер цирка, и мы остаемся стоять в полнейшей тишине. Именно этот момент Джулия выбирает, чтобы влететь в двери.

— Простите, я опоздала, — запыхавшись, произносит она.