Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 41)

— Пытаюсь, черт возьми!

— И у тебя ничего не выходит, черт возьми, — ровным голосом отвечает она. — Я тебе в матери гожусь.

— У вас фантастические глаза. — Под глазами я подразумеваю титьки, но какая разница.

Джулия Романо выбирает этот момент, чтобы расстегнуть пиджак, отчего я смеюсь во весь голос.

— Давай поговорим здесь.

— Без разницы, — отвечаю я и веду ее наверх, в свои апартаменты.

Учитывая, как обычно выглядит мое жилище, сейчас тут не так уж плохо. Посуда на столе стоит всего день или два; просыпанный сухой завтрак выглядит не так ужасно по возвращении домой в конце дня, как разлитое молоко. Посреди пола стоит ведро, лежит коврик, на нем — канистра с бензином; я занимаюсь изготовлением факелов. Везде валяется одежда, некоторые вещи искусно прикрывают следы протечек из моего самогонного аппарата.

— Ну, как вам? — Я улыбаюсь. — Марте Стюарт[29] понравилось бы, да?

— Марта Стюарт сделала бы тебя своим жизненным проектом, — бормочет Джулия.

Она садится на диван, подскакивает и стряхивает с брюк горсть картофельных чипсов, которые — о боже! — успели оставить жирные отпечатки в форме сердца на ее милой попке.

— Хотите выпить? — Не думайте, что мама не учила меня манерам.

Джулия оглядывается и качает головой:

— Я отключусь.

Пожав плечами, я достаю из холодильника банку пива «Лабатт».

— Значит, на домашнем фронте произошел небольшой прорыв?

— А ты не в курсе?

— Пытаюсь не быть.

— Как так?

— У меня это лучше всего получается. — Усмехнувшись, я с удовольствием прикладываюсь к банке пива. — Хотя за этим всплеском я бы с радостью понаблюдал.

— Расскажи об Анне и Кейт.

— Что вам рассказать? — Я плюхаюсь на диван рядом с ней, слишком близко. Специально.

— Какие у тебя с ними отношения?

Я нагибаюсь вперед:

— А что, мисс Романо, вы спрашиваете, не изображаю ли я из себя милого братца? — Она только моргает, тогда я эффектно завершаю: — Они переживут меня, как и все остальные.

Этот ответ, должно быть, заинтересовал ее — она что-то записывает в маленьком белом блокноте.

— Как тебе жилось в этой семье?

В горле рождается десяток хлестких ответов, но наружу появляется темная лошадка.

— Когда мне было двенадцать, Кейт заболела, не сильно заболела, так, какая-то инфекция, но она не могла сама справиться. Тогда родители привлекли к этому делу Анну, чтобы она дала гранулоциты — белые кровяные клетки. Кейт это, конечно, не планировала, но все случилось накануне Рождества. Мы собирались всей семьей идти покупать елку. — Я вытаскиваю из кармана пачку сигарет. — Вы не против? — спрашиваю я, но прикуриваю, не дав Джулии шанса ответить. — Меня в последнюю минуту закинули к соседям, там было мерзко, потому что у них был настоящий сочельник, приехала родня, и они все шептались, косясь на меня, что, мол, в такое время нужно делать добрые дела, будто я глухой. Как бы там ни было, а мне это быстро надоело, я сказал, что мне нужно пописать, и смылся. Я пошел домой, взял один из отцовских топоров и пилу и срубил маленькую елочку посреди двора. Когда сосед заметил, что меня нет, я уже поставил ее в гостиной и украсил игрушками, гирляндами, ну, вы сами знаете. — До сих пор помню эти огоньки — красные, синие и желтые, как они мигают на елке, наряженной, будто эскимос на Бали. — Так вот, утром в Рождество родители пришли к соседям, чтобы забрать меня. Выглядели они ужасно, но, когда привели меня домой, под елкой лежали подарки. Я, весь такой радостный, нашел тот, что был с моим именем, а там оказалась маленькая заводная машинка, какая подошла бы трехлетнему малышу, а не мне, и я знал, что они продаются в больничном магазине подарков. Оттуда же были и все остальные вещи, которые мне дарили в том году. Вы только представьте. — Я приставляю окурок к джинсам на бедре. — Они ничего не сказали про елку. Вот каково расти в этой семье.

— Ты считаешь, для Анны все так же?

— Нет. Анна у них на радарах, потому что играет важную роль в их грандиозном плане относительно Кейт.

— А как твои родители решают, когда Анна должна помогать Кейт в медицинском смысле? — спрашивает она.

— Вы говорите так, будто тут есть какой-то процесс. Как будто на самом деле существует выбор.

Джулия поднимает голову:

— А его нет?

Я пропускаю ее вопрос мимо ушей, принимая за риторический, если мне когда-нибудь доводилось такие слышать, и смотрю в окно. На дворе торчит пенек от той елочки. Никто в этой семье не пытается скрывать свои ошибки.

В семь лет у меня родилась идея прокопать ход в Китай. Насколько трудно это будет, если рыть прямой туннель? Я взял в гараже лопату и вырыл яму, достаточно широкую, чтобы пролезть в нее. Каждый вечер на случай дождя я накрывал ее старой пластиковой крышкой от песочницы. Четыре недели я трудился, обдирая о камни руки, так что оставались боевые шрамы, и путаясь ногами в корнях.

Я не рассчитал, что вокруг меня вырастут высокие стены, а нутро планеты начнет жечь подошвы кроссовок. Закапываясь вглубь, я все больше терялся. В туннеле нужно освещать себе путь, а мне всегда плохо это удавалось.

Когда я закричал, отец мигом появился, хотя мне показалось, что я прождал несколько жизней. Он забрался в яму, удивляясь моему упорству в работе и глупости.

— Тебя могло засыпать! — сказал он и вытащил меня наружу.

С этой точки я увидел, что мой туннель не простирался на многие мили. Отец стоял на дне, а яма была ему по грудь.

Темнота, знаете ли, вещь относительная.

Брайан

Анне хватает десяти минут на переезд в мою комнату на станции. Пока она выкладывает одежду в ящик и размещает расческу рядом с моей на тумбочке, я иду на кухню, где Паули готовит ужин. Все ребята ждут объяснений.

— Некоторое время она побудет со мной здесь, — говорю я. — Нам нужно кое с чем разобраться.

Цезарь поднимает глаза от журнала:

— Она будет ездить с нами?

Об этом я не подумал. Может, так Анна отвлечется, почувствует себя кем-то вроде ученика.

— А что, она могла бы.

Паули оборачивается. Сегодня он готовит фахитос с мясом.

— Все в порядке, кэп?

— Да, Паули, спасибо, что спросил.

— Если кто-нибудь будет ее расстраивать, — говорит Рэд, — ему придется иметь дело с нашей великолепной четверкой.

Остальные кивают, а я думаю: «Интересно, как бы они отреагировали, узнав, что расстраиваем ее мы с Сарой?»

Я ухожу, чтобы ребята закончили приготовления к ужину, и возвращаюсь в свою комнату, где Анна сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки.

— Эй! — окликаю ее я, но она не отвечает.

Я не сразу замечаю, что она в наушниках, из которых ей в уши льется черт знает что.

Она видит меня и выключает музыку, стаскивает наушники, и они висят у нее на шее, как удавка.

— Привет!

Я сажусь на край кровати и смотрю на нее:

— Ну, ты как? Хочешь чем-нибудь заняться?

— Например?

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Сыграть в карты?

— В покер?

— Покер, рыба[30]. Что угодно.

Она внимательно смотрит на меня: