Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 35)

В восемь лет Кейт — длинный моток из рук и ног, иногда больше напоминающий создание из солнечного света и ершиков для чистки трубок, чем маленькую девочку. В то утро я в третий раз сую голову в ее комнату и вижу дочку опять в новом наряде. Теперь на ней платье — белое с красными вишнями.

— Ты опоздаешь на собственный день рождения, — говорю я.

Стянув с себя верх на бретельках, Кейт вылезает из платья.

— Я похожа на мороженое с вишенкой наверху.

— Бывают вещи и похуже.

— Если бы ты была на моем месте, то надела бы розовую юбку или полосатую?

Я смотрю на обе — цветные лужи на полу.

— Розовую.

— Тебе не нравятся полоски?

— Тогда надень вон ту.

— Я надену вишни, — решает она и поворачивается, чтобы взять платье.

Сзади на бедре у нее синяк размером с монету в полдоллара — будто вишенка с платья отпечаталась на коже.

— Кейт, что это?

Извернувшись, она смотрит на то место, куда я показываю.

— Наверное, ударилась.

Пять лет у Кейт была ремиссия. Сперва, когда переливание пуповинной крови давало какой-то эффект, я все ждала, что кто-нибудь скажет мне: это ошибка. Если Кейт жаловалась на боль в ступне, я бросалась к доктору Чансу, уверенная, это рецидив, и обнаруживала, что дочке просто стали малы кроссовки. Когда она падала, вместо того чтобы целовать царапины, я волновалась, в порядке ли у нее тромбоциты.

Синяк появляется, когда происходит кровоизлияние под кожей, обычно, но не всегда, в результате травмы.

Прошло целых пять лет, я уже упомянула об этом?

Анна заглядывает в комнату:

— Папа говорит, первая машина уже подъехала и если Кейт хочет спуститься вниз в мешке из-под муки, ему все равно. Что такое мешок из-под муки?

Кейт натягивает на себя через голову летнее платье, одергивает подол и трет рукой синяк.

— Ух!

Внизу ждут двадцать пять второклашек, торт в форме единорога и парнишка из местного колледжа, которого наняли делать мечи, медведей и короны из воздушных шариков. Кейт открывает подарки — сверкающие бусы, наборы для рисования и лепки, всякие штуки для Барби. Она приберегает напоследок самую большую коробку — ту, что подарили ей мы с Брайаном. Внутри стеклянный аквариум, в котором плавает золотая рыбка, хвост веером.

Кейт всегда хотела иметь домашнего питомца. Но у Брайана аллергия на кошек, а собака требует много внимания, в результате мы остановились на рыбке. Кейт была счастлива, как никогда. Она носила за собой аквариум в продолжение всего праздника и назвала рыбку Геркулес.

После вечеринки мы вместе наводим порядок, я смотрю на золотую рыбку. Яркая, как пенни, она плавает кругами, радуясь, что никуда не плывет.

Тридцати секунд хватает, чтобы понять: придется отменить все запланированное, стереть из календаря то, что ты, размечтавшись, туда понаписала. Шестидесяти секунд хватает, чтобы осознать: хотя ты и поддалась иллюзии, что живешь нормальной жизнью, это не так.

Плановая пункция спинного мозга — мы записались на нее задолго до того, как я увидела синяк на бедре у Кейт, — завершилась обнаружением каких-то аномальных промиелоцитов. Далее последовал тест полимеразной цепной реакции, который позволяет изучать ДНК, он показал, что у Кейт смещены пятнадцатая и семнадцатая хромосомы.

Все это указывало на молекулярный рецидив болезни и означало, что клинические симптомы не заставят себя ждать. Может быть, бластные клетки не появятся у нее еще месяц. Может быть, мы не обнаружим крови в ее моче или кале в течение года. Но это неизбежно произойдет.

Слово «рецидив» произносят так, как сказали бы «день рождения» или «крайний срок уплаты налогов», это нечто такое рутинное, что входит в твой внутренний календарь, хочешь ты этого или нет.

Доктор Чанс объяснил, что это один из наиболее спорных вопросов в онкологии: нужно ли чинить сломанное колесо или лучше подождать, пока повозка не развалится? Он рекомендует нам провести курс полностью транс-ретиноевой кислоты (ПТРК). Ее выпускают в таблетках размером в половину моего большого пальца, а рецепт украли у древних китайских врачей, которые пользовались ею издавна. В отличие от химиотерапии, которая убивает все на своем пути, ПТРК направляется прямо к семнадцатой хромосоме. Так как транслокация пятнадцатой и семнадцатой хромосом отчасти влияет на нормальный процесс вызревания промиелоцитов, ПТРК помогает расцепить гены, которые связались… и прекратить дальнейшее развитие аномалии.

Доктор Чанс говорит, что ПТРК может вернуть Кейт к ремиссии.

Но в то же время у нее может развиться невосприимчивость к лекарству.

— Мам… — Джесс заходит в гостиную, где я сижу на диване.

Я провела здесь уже не один час. Мне никак не заставить себя подняться и сделать хоть что-то из домашних дел. Какой смысл собирать обед в школу, подшивать брюки или даже оплачивать счета за отопление?

— Мам, — повторяет Джесс, — ты не забыла, а?

Я смотрю на него так, будто он говорит по-гречески.

— Что?

— Ты говорила, что отвезешь меня покупать новые бутсы, после того как мы сходим к ортодонту. Ты обещала.

Да, обещала. Потому что занятия по футболу начнутся через два дня, а Джессу стали малы старые бутсы. Но теперь я не знаю, смогу ли дотащиться до ортодонта, где женщина в регистратуре будет улыбаться Кейт и скажет, как обычно, какие красивые у меня дети.

А в мысли о походе в спортивный магазин есть что-то прямо-таки непристойное.

— Я отменю прием у ортодонта.

— Круто! — Джесс улыбается во весь свой серебрящийся рот. — Значит, мы просто пойдем за бутсами?

— Сейчас не время.

— Но…

— Джесс, прекрати!

— Я не смогу играть без обуви. А ты ничего не делаешь, просто сидишь здесь, и все.

— Твоя сестра очень больна, — говорю я ровным голосом. — Мне жаль, если это мешает твоей встрече с дантистом или препятствует планам купить пару бутсов. Но сейчас это не имеет решающего значения в великой схеме мироздания. Я думала, раз тебе уже десять лет, ты достаточно повзрослел, чтобы понять: мир не вращается вокруг тебя одного.

Джесс смотрит в окно, где Кейт оседлала сук дуба и учит Анну залезать наверх.

— Да, верно, она больна, — соглашается он. — Почему ты никак не повзрослеешь? Почему не понимаешь, что мир вращается не вокруг нее?

Впервые в жизни до меня доходит, как родитель может обидеть ребенка, — это оттого, что, заглянув ему в глаза, вижу в них свое отражение — такое, какого лучше бы не видеть никогда. Джесс убегает наверх и с силой хлопает дверью своей спальни.

Я закрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов. И тут меня поражает мысль: не все умирают в старости. Людей сбивают машины. Они гибнут в авиакатастрофах. Давятся арахисом. В жизни нет никаких гарантий, особенно это касается будущего.

Вздыхая, я поднимаюсь наверх, стучу в дверь сына. Он недавно открыл для себя музыку; она пульсирует в узкой полоске света под дверью. Джесс убавляет громкость, и звук резко уплощается.

— Что?

— Я хочу поговорить с тобой. Хочу извиниться.

За дверью слышится шарканье, и она распахивается. Рот у Джесса весь в крови, вампирская помада; куски проволоки торчат наружу, как булавки портнихи. Я замечаю в его руках вилку и понимаю: это ею он сорвал брекеты.

— Больше тебе не придется никуда меня вести, — заявляет мне сын.

Проходит две недели. Кейт принимает ПТРК.

— Ты знаешь, — говорит мне Джесс однажды, когда я готовлю для нее таблетки, — что гигантская черепаха может прожить сто семьдесят семь лет? — Он увлекся книгами Рипли «Хотите верьте, хотите нет». — А арктический моллюск может прожить до двухсот двадцати.

Анна сидит у кухонного островка и ест ложкой арахисовое масло.

— Что такое арктический моллюск?

— Какая разница, — отвечает Джесс. — Попугай может прожить восемьдесят лет. А кошка тридцать.

— А Геркулес? — спрашивает Кейт.

— В книге сказано, что при хорошем уходе золотые рыбки живут до семи лет.

Джесс смотрит, как Кейт кладет на язык таблетку и делает глоток воды, чтобы проглотить ее.

— Если бы ты была Геркулесом, — говорит он, — то уже умерла бы.