Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 21)
— Похоже, люди считают, что мы пытаемся сконструировать себе дизайнерского ребенка.
— А это не так?
— Мы не просили ребенка с голубыми глазами или такого, который вырастет до шести футов или будет иметь уровень интеллекта на двести баллов. Разумеется, мы просили выбрать определенные характеристики, но это не то, что можно считать идеальной моделью человеческих черт. Это просто особенности Кейт. Мы не стремимся получить супермладенца, просто хотим спасти жизнь нашей дочери.
Я сжимаю руку Брайана. Боже, я его люблю!
— Миссис Фицджеральд, что вы скажете этому ребенку, когда он вырастет? — задает вопрос Надья.
— Если нам повезет, — отвечаю я, — скажу, чтобы перестала доставать свою сестру.
Роды у меня начинаются накануне Нового года. Акушерка пытается отвлечь меня во время схваток рассказами о знаках зодиака.
— Эта девочка будет Козерог, — говорит она, поглаживая мне плечо.
— Это хорошо?
— О, Козероги, они со всем справляются.
Вдох, выдох.
— Приятно… это… слышать, — произношу я.
Одновременно со мной рожают еще две женщины. Одна из них, Эмельда, кладет ногу на ногу, чтобы дотянуть до 1991-го. Рожденным в Новом году младенцам дарят пачки памперсов и накопительный счет с сотней долларов от «Ситизенс банк» на получение в будущем высшего образования.
Когда Эмельда уходит в родилку, мы остаемся одни. Брайан берет меня за руку:
— Как ты?
Я, морщась, терплю новый приступ схваток.
— Было бы лучше, если бы все это уже закончи-лось.
Он улыбается мне. Для парамедика/пожарного нормальные роды в больнице — это нечто такое, по поводу чего можно только пожать плечами. Вот если бы у меня отошли воды из-за аварии на железной дороге, или я рожала на заднем сиденье в такси…
— Я знаю, о чем ты думаешь, — прерывает мои мысли муж, хотя я не произнесла вслух ни слова, — и ты ошибаешься. — Он подносит к губам мою руку и целует костяшки пальцев.
Вдруг внутри меня начинает разматываться с катушки якорная цепь толщиной в кулак, она складывается кольцами внизу живота.
— Брайан, — выдыхаю я, — зови врача.
Входит акушер и протягивает руку к моей промежности. Он смотрит на часы.
— Если вы потерпите минутку, ребенок родится знаменитым, — говорит он, но я качаю головой:
— Доставайте ее! Сейчас.
Врач бросает взгляд на Брайана и высказывает предположение:
— Налоговый вычет?
Я бережлива, но сейчас мне не до налогов. Головка ребенка выскальзывает из промежности. Врач придерживает ее рукой, снимает с шеи и разматывает с плеч прекрасную загогулистую пуповину.
Я с трудом приподнимаюсь на локти — посмотреть, что там происходит.
— Пуповина, — напоминаю я акушеру. — Будьте осторожны.
Он перерезает ее и торопливо выходит из палаты, чтобы отнести бесценную ношу туда, где из нее извлекут прекрасную кровь, криогенно законсервируют и сохранят до момента, когда она потребуется Кейт.
День икс подготовки к трансплантации начинается для Кейт утром после рождения Анны. Я спускаюсь из родильного отделения и встречаюсь с дочкой на радиологии. Мы обе одеты в желтые больничные ночные сорочки, и Кейт смеется:
— Мама, мы с тобой одинаковые.
Ее напоили детским успокоительным коктейлем, и при любых других обстоятельствах это выглядело бы забавно. Кейт не справляется со своими ногами. Каждый раз, пытаясь встать, она падает. Меня пронзает мысль: ведь так Кейт будет выглядеть, когда впервые напьется какого-нибудь персикового шнапса на вечеринке в старшей школе или колледже. Но я тут же напоминаю себе, что Кейт может до этого и не дожить.
Когда приходит врач, чтобы забрать ее на радиационную терапию, Кейт цепляется за мою ногу.
— Малышка, — говорит Брайан, — все будет хорошо.
Она мотает головой и жмется ко мне. Я сажусь на корточки. Кейт бросается в мои объятия.
— Я не отведу от тебя глаз, — обещаю я ей.
Комната просторная, на стенах нарисованы джунгли. В потолок и в углубление под процедурным столом встроены лучевые ускорители. Сам стол — раскладушка с холщовым основанием, накрытым простыней.
Радиолог кладет на грудь Кейт свинцовые бляхи, по форме напоминающие фасолины, и велит не двигаться, обещая дать ей наклейку, когда процедура закончится.
Я смотрю на Кейт сквозь защитную стеклянную стенку. Гамма-лучи, лейкемия, обязанности родителей. Это вещи, сталкиваясь с которыми вы подсознательно отгораживаетесь от грозящих смертью последствий.
В онкологии действует закон Мёрфи, нигде не записанный, но широко известный среди больных: если вас не тошнит, то вы и не поправитесь. Следовательно, если от химиотерапии вам очень плохо, а радиация сжигает вам кожу — это только к лучшему. С другой стороны, если вы переносите терапию легко, испытывая лишь незначительную тошноту или боль, есть вероятность, что лекарства выводятся вашим организмом и не выполняют свою работу.
Судя по таким критериям, Кейт, конечно, должна была бы уже поправиться. В отличие от прошлогодней химии, этот лечебный курс превратил маленькую девочку, у которой даже из носа не капало, едва ли не в калеку.
Три дня радиационной терапии привели к непрекращающемуся поносу, пришлось даже снова надевать ей подгузники. Сперва она стыдилась этого, но сейчас ей так плохо, что уже ни до чего нет дела. От последовавших пяти дней химиотерапии горло у нее покрылось слизью, что заставляет ее хвататься за аспирационную трубку, как за спасательный трос. Когда она не спит, то беспрестанно плачет.
С шестого дня, когда число белых клеток и нейтрофилов в крови Кейт стало резко падать, девочку перевели в изолятор. Теперь любой микроб мог ее убить, поэтому мир устранили, пусть держит дистанцию. Посещать больную может лишь строго ограниченный круг людей, а те, кого пускают в палату, надевают халаты с масками и похожи на космонавтов. Книжки с картинками Кейт читает в резиновых перчатках. Здесь нельзя иметь никаких цветов или растений, потому что на них могут оказаться смертельно опасные для Кейт бактерии. Любые игрушки, которые ей приносят, сперва обрабатывают антисептиком. Она спит с медвежонком Тедди, запечатанным в пластиковый пакет на молнии, который шуршит всю ночь и иногда будит малышку.
Мы с Брайаном сидим за дверями изолятора, ждем. Пока Кейт спит, я практикуюсь — делаю уколы апельсину. После трансплантации дочке нужно будет вводить стимулятор роста, и эта работа достанется мне. Я протыкаю шприцем толстую кожуру, ловя момент, когда под иглой начинает ощущаться мякоть фрукта. Лекарство нужно будет вводить подкожно. А значит, я должна набить руку, чтобы делать укол под правильным углом и не давить слишком сильно. От скорости, с которой игла пронзает ткани, зависит, насколько это болезненно. Апельсин, конечно, не плачет, когда я ошибаюсь. Но медсестры говорят, что делать уколы Кейт — это примерно то же самое.
Брайан берет второй апельсин и начинает его чистить.
— Положи на место!
— Я есть хочу. — Он кивает на плод в моих руках. — А у тебя уже есть пациент.
— Ты ведь знаешь, это чей-то апельсин. Бог знает, какой дурью его накачали.
Вдруг из-за угла появляется доктор Чанс. Донна, медсестра с отделения онкологии, идет следом за ним, покачивая пакетом с алой жидкостью для внутривенного вливания.
— Барабанная дробь, — произносит она.
Я откладываю в сторону апельсин, прохожу вслед за ними в предбанник и облачаюсь в костюм, который позволит мне оказаться на расстоянии десяти футов от дочери. Не проходит и нескольких минут, как Донна подвешивает мешок на стойку и присоединяет капельницу к центральной вене Кейт. Все происходит так незаметно, что девочка даже не просыпается. Я стою по одну сторону ее кровати, Брайан — по другую. Я задерживаю дыхание. Смотрю на бедра Кейт, на ее подвздошную кость, где производится костный мозг. Каким-то чудом стволовые клетки Анны попадут в кровоток Кейт через грудь, но найдут для себя правильное место.
— Ну вот, — говорит доктор Чанс, и все мы неотрывно глядим на соломинку безумной надежды — тонкую прозрачную трубку, по которой медленно двигается кровь.
Джулия
Проведя вместе с сестрой два часа на одной территории, я начинаю удивляться, что когда-то мы с ней мирно уживались в материнской утробе. Изабель уже переставила все мои СD-диски в соответствии с годом выпуска, подмела под диваном и выбросила половину продуктов из моего холодильника.
— Даты — наши друзья, Джулия. — Она вздыхает. — У тебя йогурт стоит с тех пор, как в Белом доме заправляли демократы.
Я хлопаю дверью и считаю до десяти. Но когда Иззи подбирается к газовой духовке и начинает искать кнопки управления очисткой, я теряю терпение.
— Сильвию не нужно чистить.
— Вот еще одна странность: духовка Сильвия, холодильник Смилла. Неужели так нужно давать имена нашей кухонной утвари?
— Теперь мне ясно, почему Джанет разошлась с тобой, — бормочу я.
При этих словах Иззи поднимает взгляд, она потрясена.
— Ты просто ужасна, ужасна! Нужно было зашить маму сразу, как только я родилась. — Прокричав это, сестра в слезах убегает в ванную.
Изабель на три минуты старше меня, но именно я всегда заботилась о ней. Я ее атомная бомба: когда она чем-то расстроена, я прихожу и кладу конец беспределу, виноват в нем один из наших шести старших братьев или злодейка Джанет, которая решила, что Иззи не гомосексуальна, проведя с ней семь лет в полноценных отношениях. Пока мы росли, Иззи играла роль примерной девочки, а я была тем, кто ввязывается в драку, — размахивала кулаками, брила голову, чтобы позлить родителей, и носила высокие ботинки на толстой подошве со школьной формой. Теперь нам по тридцать два года, я — постоянная участница крысиных бегов, а Иззи — лесбиянка, которая делает украшения из канцелярских скрепок и болтов. Представьте себе.