Джоди Пиколт – Ангел для сестры (страница 19)

Однажды Анна застала меня в ванной, когда я ставил там опыты.

— Эй, смотри-ка сюда, — сказал я.

Накапал немного средства на пол в виде ее инициалов, а потом поджег. Я думал, она побежит ябедничать, но вместо этого Анна села на край ванны, взяла в руки бутылку с лосьоном, нарисовала на полу несколько загогулин и попросила меня повторить фокус.

Анна — единственное доказательство, что я родился в этой семье, а не был оставлен на пороге какими-нибудь Бонни и Клайдом, которые после этого скрылись в ночи. На поверхности мы с ней полные противоположности, а внутри совсем одинаковые. Люди думают, будто знают, что получают, и всегда ошибаются.

Да пошли они все куда подальше! Эти слова могли бы татуировкой проявиться у меня на лбу, столько раз я мысленно произносил их. Обычно я нахожусь в пути, гоняю на своем джипе, пока у меня легкие не отказывают. Сегодня я несусь на скорости девяносто пять миль в час по шоссе 95. Играю в шашечки на дороге, сшивая шов. Люди орут на меня из-за стекол машин, я показываю им палец.

Если бы я перескочил на джипе ограждение набережной, это решило бы массу проблем. Нельзя сказать, что я об этом не задумывался, вы понимаете. В моих правах написано, что я — донор органов, но, по правде говоря, меня правильнее считать смертником органов. Я уверен, что гораздо ценнее буду мертвым, чем живым, — сумма частей больше, чем целое. Интересно, кто будет разгуливать с моей печенью, легкими, может, даже яйцами. Интересно, какому бедному ослу достанется то, что считается во мне сердцем.

К своему огорчению, я выхожу из игры без единой царапины. Сворачиваю на съезд и качу по Алленс-авеню. Тут есть тоннель, в котором я наверняка найду Дюрасела Дана. Это бездомный чувак, ветеран Вьетнама, который бóльшую часть времени проводит, собирая выброшенные в мусор батарейки. Какого черта он делает с ними, я не знаю. Он их вскрывает, это мне известно. Говорит, что ЦРУ прячет сообщения для своих оперативников в батарейках «Энерджайзер» типа АА, а ФБР предпочитает «Эвридейс».

У нас с Даном уговор: несколько раз в неделю я приношу ему еду из «Макдоналдса», а он взамен следит за моим добром. Я застаю своего приятеля скрючившимся над книгой по астрологии, которую он считает своим манифестом.

— Дан, как дела? — спрашиваю я, отдавая ему бигмак.

Бродяга прищуривается.

— Луна будоражит Водолея. — Он сует в рот кусочек картофеля фри. — Не надо было мне вылезать из постели.

У Дана есть постель? Это для меня новость.

— Сочувствую. Мое барахлишко на месте?

Он кивает в сторону стоящих за бетонной колонной бочек, где держит мои вещи. Доисторических времен кислота, которую я стянул из химической лаборатории в старшей школе, не тронута, в другой бочке — опилки. Я сую набитую ими наволочку под мышку и тащу ее к машине. Рядом с дверцей меня поджидает Дан.

— Спасибо.

Бродяга прислоняется к тачке, не давая мне залезть внутрь.

— Для тебя передали послание.

Хотя все, что вылетает изо рта Дана, — полная чушь, живот у меня скручивает.

— Кто?

Он смотрит на дорогу, потом на меня.

— Сам знаешь. — Пригнувшись ближе, шепчет: — Подумай хорошенько.

— Это послание?

— Ага, — кивает Дан. — Оно. А может, поддай хорошенько. Я точно не уверен.

— К этому совету стоит прислушаться. — Я слегка отпихиваю Дана, чтобы сесть в джип.

Бродяга совсем легкий, хотя с виду и не скажешь, словно все, что было у него внутри, давным-давно израсходовано. В таком случае удивительно, как это я сам до сих пор не улетел в облака.

— Позже, — говорю я Дану и еду к складу, который приглядел.

Я ищу места, похожие на меня самого: большие, пустые, всеми забытые. Это расположено в районе Олнивилла. Раньше на складе хранилось оборудование для экспортного бизнеса. Теперь он стал прибежищем для разросшегося семейства крыс. Я паркуюсь в отдалении, чтобы никто не заметил мою машину. Сую набитую опилками подушку под куртку и вылезаю.

Оказывается, я кое-чему научился у своего старого доброго отца: пожарные с большим мастерством проникают в такие места, где им не положено быть. Вскрыть замок не составляет труда, а дальше нужно только решить, с чего начать. Прорезаю дыру в наволочке и рисую опилками на полу инициалы: «ДБФ». Потом поливаю буквы кислотой.

Впервые я делаю это в разгар дня.

Достаю из кармана пачку «Meрит», разминаю сигарету и сую ее в рот. В зажигалке почти не осталось газа: надо не забыть заправить. Докурив, я встаю, делаю последнюю затяжку и бросаю хабарик на опилки. Знаю, они займутся быстро, поэтому к выходу бегу, а за спиной у меня вырастает стена огня. Спасатели, как и все остальные, станут искать причину. Но от этой сигареты и моих инициалов следа не останется. Пол под ними расплавится. Стены покорежатся и рухнут.

Первая пожарная машина подъезжает к зданию в тот момент, когда я, вернувшись к джипу, достаю из багажника бинокль. Огонь уже сделал свое дело — сбежал. Стекла в окнах лопнули, вверх поднимается столб черного дыма, затмение.

Впервые я увидел маму плачущей, когда мне было пять лет. Она стояла у окна на кухне и притворялась, что не плачет. Только-только взошло солнце, похожее на раздутый узел.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Прошло много лет, прежде чем я понял, что услышал ее ответ неправильно. Она сказала «горюю», а не «грею», и речь шла вовсе не о завтраке.

Небо отяжелело и почернело от дыма. Обрушивается крыша, вокруг — россыпь искристых брызг. Прибывает вторая пожарная команда — этих ребят оторвали от обеда, вытащили из душа, сдернули из гостиной. В бинокль мне видна фамилия, мерцающая на спине рабочей куртки, будто выложенная из бриллиантов: Фицджеральд. Мой отец кладет руки на готовый к бою пожарный шланг, а я сажусь в машину и уезжаю.

Дома у матери нервный срыв. Она вылетает из дверей, как только я ставлю машину на место, и быстро говорит:

— Слава богу! Мне нужна твоя помощь.

Она даже не смотрит, иду ли я за ней, значит проблема с Кейт. Дверь в комнату сестер выломана, деревянный дверной косяк расколот в щепки. Сестра неподвижно лежит на постели. Потом вдруг оживает, поднимается, словно раздвигаемый домкрат, и ее рвет кровью. Пятно растекается по рубашке и одеялу в цветочек — красные маки появляются там, где их не было.

Мать опускается рядом, убирает с ее лица волосы, прижимает ко рту полотенце. Кейт снова выворачивает, еще один поток крови.

— Джесс, твой отец на вызове, я не могу с ним связаться, — произносит мама спокойным тоном. — Нужно, чтобы ты отвез нас в больницу, а я буду сидеть сзади с Кейт.

Губы у Кейт гладкие, как вишни. Я поднимаю ее на руки. Она легкая — одни кости выпирают наружу сквозь футболку.

— Когда Анна сбежала, Кейт не пускала меня в комнату, — объясняет мама, семеня рядом. — Я дала ей время успокоиться. А потом услышала кашель. Мне нужно было попасть внутрь.

«Поэтому ты выломала дверь», — думаю я, и меня это не удивляет. Мы доходим до машины, мама открывает дверцу, чтобы я мог засунуть внутрь Кейт. Я выезжаю со двора и мчусь по городу еще быстрее, чем обычно, — по шоссе, к больнице.

Сегодня, когда родители с Анной были в суде, мы с Кейт смотрели телевизор. Она хотела включить свою мыльную оперу, а я сказал ей, что это мура, и нашел зашифрованный канал «Плейбоя». Сейчас, пролетая светофоры на красный, я жалею об этом, пусть бы смотрела свой дурацкий сериал. Я стараюсь не цепляться глазом за белую монетку ее лица в зеркале заднего вида. Вы, наверное, думаете, что за долгое время я привык к таким вещам и подобные моменты не вызывали у меня состояния шока. Вопрос, который мы не можем задать, пульсирует в моих венах с каждым ударом сердца: «Это оно? Это оно? Это оно?»

Как только мы сворачиваем на подъездную дорожку и подкатываем к отделению неотложной помощи, мама выскакивает из машины и торопит меня вынимать Кейт. Мы являем собой достойную картину, когда проходим через автоматические двери: я несу на руках заляпанную кровью Кейт, а мама хватает за рукав первую попавшуюся медсестру.

— Ей нужны тромбоциты, — решительно заявляет она.

Кейт забирают, и несколько мгновений уже после того, как врачи, сестры и мать скрылись вместе с ней за занавесками, я стою, вытянув руки — они висят в воздухе, словно буйки на воде, — и пытаюсь привыкнуть к ощущению, что на них больше никого нет.

Доктор Чанс, онколог, которого я знаю, и доктор Нгуен, незнакомый мне эксперт, сообщают нам то, о чем мы и сами уже догадались: это предсмертная агония последней стадии заболевания почек. Мама стоит рядом с кроватью, сжав рукой стойку, на которой висит капельница.

— Трансплантацию еще можно провести? — спрашивает она, будто Анна вовсе не затевала процесса, будто это все ничего не значит.

— Кейт находится в тяжелом клиническом состоянии, — отвечает доктор Чанс. — Я уже и раньше говорил вам, что не знаю, хватит ли у нее сил вынести такую операцию. Теперь шансов на это еще меньше.

— Но если бы был донор, — продолжает мать, — вы сделали бы это?

— Погодите, — сиплю я, словно у меня горло забито соломой. — Моя подойдет?

Доктор Чанс качает головой:

— В обычных случаях донор почки не должен подходить идеально, но твоя сестра — особый случай.

Врачи уходят, и я чувствую на себе взгляд матери.

— Джесс… — произносит она.

— Не то чтобы я изображал из себя волонтера, мне просто хотелось, ну, ты знаешь, знаешь.