Джоди Андерсон – Воровка памяти (страница 71)
– Я объяснял, что… – начал Вонвальт, но Император не дал ему сказать.
– Ха! – выкрикнул он. – Ты объяснил, во что веришь сам. Это невозможно! Никто не расстается с властью по своей воле. Власть опутывает тебя, запускает корни в твое нутро, проникает в каждую жилку. И вот ты уже не в силах расстаться с императорской короной, как не можешь отказаться от сердца и легких.
– Вы забываете, что я пользовался безграничной властью на протяжении всей жизни.
– Властью, которой наделил тебя я! – прогремел Император. Казалось, эта вспышка гнева лишила его последних сил. – И ты не Правосудие. Уже нет. Магистрата больше нет, – он чуть слышно хмыкнул. – Ты последний из Правосудий. Есть в этом что-то поэтичное, не правда ли? И не без иронии, – добавил он многозначительно. – Ты называешь себя Правосудием, но таковым не являешься, и ты зовешь себя Императором, и все же ты не Император.
– Я не зову себя Императором, – возразил Вонвальт. – Я зову себя лордом-регентом. Это не первый случай в истории.
Я задумалась, почему для Вонвальта это вообще имело значение. Казалось, дискуссия лишена смысла. Император был прав. Вонвальт представлял высшую власть в Империи, и измениться это могло лишь в случае его смерти или отречения. Тогда нам оставалось лишь надеяться, что он явит себя тем справедливым, здравомыслящим и прагматичным человеком, каковым обещал и намеревался быть. Сколько императоров, королей и королев до него восходило на трон с теми же благими намерениями?
Император снова зашелся в приступе кошмарного, хриплого кашля.
Я посмотрела на него, впервые за долгое время как следует к нему присмотрелась. Посреди пышной обстановки, за всеми атрибутами власти легко было забыть, что Император – всего лишь человек, так же уязвимый перед болезнью, как и любой крестьянин.
– Вы больны? – спросила я.
Император взглянул на меня так, словно позабыл о моем присутствии.
– Да, – ответил он и, словно в подтверждение, снова закашлялся.
Я вздрогнула. Такой кашель обычно возвещал безвременную смерть.
– Что в этом удивительного? – проворчал Император. – Твой господин меня отравил.
Я вскинула взгляд на Вонвальта. Тот явно был сбит с толку.
– Ваше Величество, я не…
– Не в прямом смысле, – усмехнулся Император. – Ты отравил меня своим предательством. Ты растоптал меня, сломил мой дух, надорвал мои жизненные силы. Теперь мне суждено предстать перед Валенном Саксанским. Свергнутым, униженным. Нема, Конрад, как же я тебя ненавижу.
Недоумение в глазах Вонвальта уступило место презрению.
– Ничего этого не случилось бы, если бы вы прислушались ко мне.
Но Император лишь отмахнулся.
– Оставьте меня. Оставьте меня терзаться кошмарами. Я устал от жестокости этого мира.
Мгновение Вонвальт хранил молчание.
– Что ж, я сказал все, что хотел.
– Вон, я сказал! – прогремел Император.
Тогда я в последний раз видела его живым. Император скончался спустя несколько дней. Бесславная, тихая смерть, едва ли кем-то замеченная в череде бедственных событий, что захлестнули город.
– Что ж, – проговорил Вонвальт. – Идем, Хелена.
Я последовала за ним. У дверей Вонвальт задержался и вполголоса переговорил с Кимати.
Мы неловко разошлись, сытые по горло обществом друг друга. Я двинулась к выходу, где меня дожидались телохранители с Генрихом, и мы все вместе отправились в казармы, чтобы урвать несколько часов сна в преддверии атаки.
Солнце на следующий день не показалось.
XXVII
Небо чернеет
Амулет Ульриха, вероятно, сработал, и я провела ночь без кошмаров. И все же толком поспать мне не удалось. Имперская гвардия, стража, хаунерские и языческие армии, сованское ополчение – всего около пятнадцати тысяч человек, а с ними лошади, мулы и боевые псы, все издавали какофонию звуков, это притом, что большинство из них тоже пытались поспать. Впрочем, это были не все силы. Хоть Клавер и двигался с юга, это не значило, что он с юга же и атакует. Небольшие отряды пришлось расположить вокруг города и возле ворот.
На самом деле, сколько мы до сих пор ни совещались, никто не ведал планов Клавера. Почти все сходились на том, что длительная осада маловероятна. Храмовники просто не располагали достаточными силами, чтобы обложить такой город, как Сова, при этом с запада, со стороны Ковы, двигались Имперские Легионы, и вставать лагерем на Эбеновых равнинах было бы небезопасно. Если фон Остерлен и Грасфлактекраг потерпели неудачу – а по всему выглядело именно так – и у Клавера были запасы черного пороха, он мог разнести в прах часть стены и навязать нам бой на своих условиях.
Но на стороне Клавера были не только солдаты и черный порох. Везде и во всем ему помогали злобные сущности загробного мира, демоны, наделенные огромной силой. Кто знает, в какие события они вмешивались, неделями, месяцами, годами и столетиями направляя руку Судьбы и потоки времени? Вот человек в порыве гнева убивает своего ребенка, который мог вырасти и стать патре и вместо противостояния с Магистратом ратовал бы за сближение с ним. Мул, запряженный в повозку с ценными книгами, пугается волка и опрокидывает бесценные магические фолианты в ближайшую реку. Проливные дожди размывают дорогу и мешают тайной встрече заговорщиков, отчего срывается убийство некоего Правосудия. По отдельности эти события едва ли имеют значение, но в совокупности, сквозь призму истории, определяют ход человеческого развития.
Трудно было понять, где заканчивались интересы Клавера и начинались замыслы Рамайя и кто кем пользовался. Я не хотела оправдывать Клавера. Возможно, им и манипулировали, однако он позволял собой манипулировать. Его разум всегда служил благодатной почвой для ростков зла. Может, Рамайя и пустил корни в его уме, но выпалывать их никто и не пытался.
Больше всего я боялась, что идеи Клавера останутся и продолжат жить, даже если мы победим, даже если сам Клавер будет убит. Возможно, убив его, мы бы возвели его в ранг мучеников? Конечно, мы видели в нем лишь зло – он и воплощал собой зло, – но были другие, кто так не считал. Сотни, а может, и тысячи. В обществе Совы не осталось ничего чисто сованского. Мировоззрение уже не сводилось к свободомыслию городских элит. Расширяясь и поглощая провинции, Империя вбирала в себя и не самые желанные их элементы – закоснелых и жадных до власти аристократов, невежественный и набожный люд, ослепленных религиозных фанатиков. Среди них находились такие, кто превозносил людей вроде Клавера и млианаров за их «прямоту и достоинство», кто почитал и поддерживал храмовников не потому, что считал их миссию священной, а потому, что желал видеть как можно больше смуглых карешцев и саэков убитыми, кто противился переменам, секуляризации общества, развитию технологий и мирному сосуществованию народов. Такие люди предпочли бы видеть на троне религиозного фанатика, нежели светского Императора, чью власть ограничивал Сенат, потому что правитель, подобный Клаверу, оберегал бы их образ жизни и уничтожал бы тех, кто жил иначе. Вот эти эгоистичные, глупые и зачастую старые люди в случае нашей победы озлобились бы на Вонвальта и его языческих союзников.
Такие мрачные мысли роились у меня в голове, когда меня разбудил звук боевого рожка. Снаружи было еще темно, что казалось странным, – по моим ощущениям уже должен был наступить рассвет. Я спала в общем зале, и вокруг меня все поднимались и начинали готовиться к обороне.
Никто не знал, куда меня девать. Вонвальт хотел, чтобы я держалась рядом с ним, для собственной безопасности, но не настолько, чтобы отвлекать его. Я избавила его от сложного выбора, просто заявив, что буду сражаться. Но имперская гвардия стояла в авангарде, и мне там было не место, как и среди городского ополчения, которое хоть и состояло во многом из ветеранов Рейхскрига, но в серьезном бою дрогнуло бы первым. В конечном счете я оказалась под знаменами барона Хангмара. Хоть я наотрез отказалась от личной охраны, глядя на окружающих меня воинов, можно было догадаться, что лейб-гвардию ко мне все же приставили.
Я облачилась в доспехи, пристегнула короткий меч к поясу и взяла щит соле. Все, кого я знала – сэр Герольд, сэр Радомир, капитан Райнер, – были заняты своими делами. Но со мной оставался Генрих, и это вселяло в меня уверенность.
Люди барона Хангмара жили в шатрах на Настьянсих полях. За время пути бок о бок с герцогом Гофманом, графом Майером и язычниками леди Фрост они успели сформироваться в сплоченную силу, и теперь я смотрела, как хаунерские лорды совещались с капитаном Ллир и ее командирами. Но меня занимали вовсе не приготовления и планирование. В эти утренние часы – а городские колокола пробили шесть – по-прежнему было темно. Не такая тьма, как глубокой ночью, а скорее сумрак в предрассветный час, нечто необъяснимое, словно само время замерло. Тяжелые черные тучи обложили небо и город. Почти осязаемое напряжение копилось среди солдат, витало над лагерем облаком ядовитого пара. Понемногу в ряды просачивалась тревога. И только на язычников леди Фрост это как будто не действовало – они смеялись, перешучивались и поддразнивали напуганных хаунерцев.
Прозвучал сигнальный рог. Я увидела, как суматошно жестикулировали солдаты на стенах и стали один за другим подниматься флажки. Храмовники наконец-то показались в нескольких милях к югу от выжженных полей и отдаленных поселений, примыкающих к Эстранской стене.