Джоди Андерсон – Искра в ночи (страница 30)

Мы встретились с Джеймсом в начале мая. Я снова топталась у входа в музей, а потом вдруг сказала себе: что я, как дура, стою на ступеньках и не захожу внутрь?! Я увидела его сразу, в главном зале, он стоял рядом с огромным чучелом слона. Держал в руках большую коробку и беседовал с охранником о погоде. Такой высокий, такой уверенный, словно теперь его страшные шрамы стали невидимыми, даже для него самого.

Я ошеломленно застыла и уже собралась тихо ускользнуть, но тут он обернулся и увидел меня.

Он подошел прямо ко мне и протянул руку.

– Ленор, – сказал он. Мне не понравилось, что он назвал меня не по фамилии, как я привыкла.

Он был таким собранным и спокойным, а я нет.

– Что привело тебя в музей? – вежливо спросил он, и ничто в его голосе не указывало на прошлое. Он его преодолел и забыл.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Он опустил взгляд на коробку, которую держал в руках.

– Я готовлюсь.

– К чему?

– К экспедиции. В Индонезию. Я тебе говорил, помнишь?

– Да?

– Нам одобрили финансирование.

– И надолго ты едешь? – спросила я, пытаясь не выдать смятения, потому что, конечно же, я всегда думала, что это ложь.

Он как будто смутился, и это было единственным признаком, что его взволновала наша случайная встреча.

– На пять лет, – сказал он и улыбнулся, словно извиняясь. – Нам нужны результаты, и ехать на меньшее время нет смысла.

– Музей через десять минут закрывается для посетителей, – сообщил охранник в пространство, искоса взглянув на нас.

Мы стояли в неловком молчании и смотрели друг на друга, и я уже собиралась извиниться и уйти, но тут он улыбнулся.

– Хочешь познакомиться с моими родителями?

Как ты, наверное, уже догадалась, Бет, и догадалась быстрее меня, его родители – известные натуралисты, как он и говорил. Он провел меня в пыльные служебные помещения и представил меня родителям. Его отец – невысокий, в очках. У матери кудрявые каштановые волосы, темно-карие глаза и острый взгляд. Как оказалось, Джеймс очень похож на нее. Было странно увидеть почти точную копию его лица.

Они были приветливыми, дружелюбными, а разговор – оживленным и непринужденным. Когда он представил меня, они отозвались: «О, так это Ленор». Как будто они много слышали обо мне, но не знали о нашей размолвке.

А потом, хотя музей уже закрылся, Джеймс спросил, не хочу ли я посмотреть выставку, над которой его семья работала все эти годы, и мы пошли в тускло освещенный зал с чучелами грызунов и редкими раковинами и камнями.

Наверное, еще год назад я сочла бы этот зал самым скучным в музее, но благодаря энтузиазму Джеймса это все казалось волнующим, интересным и… даже не знаю, как объяснить… как будто значило гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Под этими глупыми раковинами тянулась долгая линия времени. В рассказах Джеймса история мертвых окаменелостей превращалась в живую историю людей.

Было уже очень поздно, и мне надо было вернуться к маме. Джеймс проводил меня к выходу. Я никогда не забуду, как в лучах заходящего солнца сверкала река, и он пожал мне руку, а потом обнял меня, и мы попрощались.

– Так, значит, тебя не посадят в тюрьму? – поддразнила я, пытаясь обратить все в шутку.

Он покачал головой.

– За мной никто не приходил. Я так думаю, им меня жалко, – сказал он, указав на свое лицо. – В любом случае скоро я уеду.

– Когда? – спросила я.

– Во вторник.

– Что ж, я буду думать о тебе в этот день. – Я снова пожала ему руку. – Я рада, что повидала тебя, Джеймс, – твердо проговорила я. – Удачи тебе.

– И тебе тоже удачи, – ответил он.

Я хотела его поблагодарить, но не знала за что. Наверное, за то, что каким-то непостижимым образом он помог мне попрощаться с моим братом. Я не могла подобрать слов.

И я пошла прочь вдоль реки.

Я думала, что никогда больше его не увижу.

Тебе не кажется, Бет, что очень легко осуждать людей за их печаль, когда сам не испытываешь печали? Ты воспринимаешь чужую тоску как слишком странную или слишком глубокую, или тебе представляется, что люди горюют не так, как надо, до тех пор, пока эта чудовищная печаль не поселится в твоем собственном сердце, и ты понимаешь, что это может случиться с каждым. Теперь-то я знаю, и, мне кажется, благодаря этому знанию я сама стала чуть лучше.

Я писала все утро, и мне уже надо пойти поесть. Вечером постараюсь продолжить.

В прошлый раз я остановилась на берегу Темзы.

Теперь вернусь в Форест-Роу.

В тот вечер, уже дома, мне не спалось, и я зачиталась допоздна. Я откопала «Голубую книгу сказок» и читала «Джека – победителя великанов», ту самую сказку, которую ты всегда называла слишком жестокой… А мне нравилось представлять себя Джеком, убивающим все, что движется. Я вспоминала о нашем детстве, но без печали и сожаления. Это было приятное, светлое чувство, когда вспоминаешь о том, сколько у тебя было радости, пусть даже те дни давно миновали и не повторятся уже никогда.

Окно было распахнуто настежь, и я почувствовала запах дыма из печной трубы. Он шел не из нашего дома. У меня в душе вспыхнул крохотный лучик надежды.

Я спустилась вниз, надела туфли и вышла из дома. В небе светили звезды, и я задержалась на пару минут, глядя в небо, а потом пошла в лес. И действительно: в глубине леса горел огонек. Дым шел из лесного домика.

Я так боялась, что там будет кто-то другой – какой-то прохожий или турист, решивший устроиться на ночлег в домике с камином, – но когда я вошла, меня встретил Джеймс.

– Я надеялся, что ты увидишь дым и придешь, – сказал он с улыбкой. – Иначе мне пришлось бы бросать камешки тебе в окно.

Сначала мы просто стояли, молча глядя друг на друга. Потом он наклонился над столом и протянул мне тарелку с половиной жареного цыпленка.

– Я принес ужин.

Мы уселись прямо на заваленном листьями и прутиками полу. Сначала разговор был немного натянутым. Я попросила его поподробнее рассказать об экспедиции, и он выдал мне все технические детали: предполагаемый маршрут, численность экипажа, источники финансирования. Я ощущала дистанцию между нами, и это было обидно и больно, но постепенно мы оба расслабились.

Он показал мне новый электрический фонарик, который приобрел специально для путешествия, и мы забавлялись, включая и выключая его, и наблюдали, как комната то освещается, то вновь погружается в темноту.

– Поход в лес по малой нужде уже никогда больше не будет прежним, – пошутил Джеймс.

Мы оба притихли.

– Она рассталась с тобой до или после?..

– После… – Он смотрел на свои руки. – Но я ее не виню. Кто смог бы жить вот с таким?.. – Он провел ладонью по изувеченной щеке. – Кто захотел бы быть рядом с таким кошмаром?

Он произнес это с горечью, но так нежно, что я поневоле задумалась, может быть, он до сих пор ее любит, и решила, что да, наверное, любит.

Я легонько откашлялась, прочищая горло.

– Мне очень жаль, Джеймс.

Я знала, что мне не надо ему объяснять почему.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Мне тоже жаль, Ленор, – ответил он. – Мне жаль, что я тебе лгал. Жаль, что я был таким трусом. Я не из тех, для кого все всегда ясно как божий день. Как, например, для тебя. И, наверное, это тоже достойно всяческого сожаления.

– Это не так уж и здорово, когда ты не знаешь сомнений.

– Но это придает сил.

Я не знала, что еще можно сказать. Думаю, на этом месте наш разговор выдохся бы окончательно, но тут Джеймс широко раскрыл глаза и вскочил на ноги.

– Я чуть не забыл. Я тебе кое-что принес.

Он на минуту вышел из дома, оставив меня мучиться от любопытства. Потом вернулся и протянул мне что-то, бережно зажатое в ладонях. Он присел на корточки рядом со мной, и мне пришлось наклониться ближе, чтобы разглядеть, что он так осторожно держит в руках.

Оно было маленьким, круглым, желто-зеленым, очень милым и похожим на непрозрачный драгоценный камень. И оно двигалось. Крохотная голова высунулась из панциря, пара крошечных глазок с любопытством уставилась на меня.

– Ее привезли мои родители. С Галапагосских островов. Эти острова – одно из немногих мест на Земле, где еще сохранилась по-настоящему дикая природа. Сейчас я уезжаю и не могу о ней заботиться. – Он протянул мне черепашку. Я подставила руки, и он очень бережно положил ее мне на ладони. Панцирь был гладким, а голова, когда высовывалась наружу, щекотала мне руки.

– Я подумал, может быть, ты согласишься взять ее себе. Ты о ней позаботишься, да?