Джоди Андерсон – Искра в ночи (страница 29)
Адри, дрожа от холода, обхватила себя руками.
– Как ты думаешь, я смогу измениться? – наконец спросила она.
Лили посмотрела на нее задумчиво и с любопытством.
– Ну, ты же еще не умерла…
Они улыбнулись друг другу.
– Я сейчас заледенею, – сказала Лили.
На обратном пути Адри размышляла о том, что Лили сказала в архиве. Может быть, она и вправду так переживает за Кэтрин, Бизи и Ленор потому, что она никогда не столкнется с ними вживую и они никогда не причинят ей боль. Но ей
Она размышляла о той ночи, когда Кэтрин и Эллис, пытаясь простить друг друга, шли домой из парка «Шурум-бурум» по той же самой дороге, по которой они с Лили ехали прямо сейчас. Она размышляла о деревянной шкатулке, которую Эллис прятал под кроватью, всегда чего-то боясь. Следующим утром шкатулка Эллиса и его сарайчик никак не шли у нее из головы.
Это было еще одно место, где она не искала, да и вряд ли бы там что-то нашлось. Но Адри все равно решила проверить и вышла из дома, накинув на плечи плед.
Она ни разу не заходила в старый амбар, который уже почти весь развалился. Она потопталась у двери, а потом шагнула через порог и вошла в темноту. Внутри пахло пылью и старым сеном. Там, где раньше стояла кровать, остался лишь деревянный каркас со сломанными планками. Вся комната была густо затянута паутиной.
Адри продралась сквозь липкую паутину, встала на колени рядом со сломанной кроватью и пошарила под ней рукой.
Она нащупала щель в полу, смахнула пыль и отодрала две болтающиеся половицы. Под ними обнаружилась ямка шириной не больше фута. Деревянная шкатулка все еще лежала в тайнике – хотя, по всем ощущениям, она не должна была здесь остаться. Как будто кусочек из сна, просочившегося в реальность.
Адри открыла крышку и принялась рассматривать содержимое. Зернистая черно-белая фотография в рамке: женщина с двумя дочерьми. Адри узнала их сразу. Бет – суровая и гордая, Кэтрин, глядящая в сторону – одиннадцатилетняя тихая девочка, но все равно бойкая и живая даже на неподвижной картинке. И Бизи, конечно же, маленькая озорница, с широкой зубастой улыбкой, словно она собиралась съесть фотографа. Под фотографией лежал браслет, сплетенный из соломы и наполовину рассыпавшийся. А под ним – пачка писем. У Адри перехватило дыхание.
Самое верхнее письмо – толстое, оно практически разрывало конверт – было адресовано Бет Годспид от Ленор Олсток и отправлено из Франции, из Шербура, судя по штемпелю, 2 мая 1920 года. Остальные письма лежали в отдельной связке, перехваченной бечевкой. Эти письма были адресованы Эллису Пэрришу от Кэтрин Годспид, которая вовсе не умерла из-за пыли.
Ленор. Часть II
Дорогая Бет, мне надо о стольком тебе написать, и лучше бы уместить все в одно письмо, иначе я никогда этого не напишу. Надеюсь, у тебя будет время прочесть все до конца.
Прошло десять месяцев с того ужасного дня, когда я должна была сесть на корабль. После моей телеграммы, что я отправила в тот же день, я больше не получала от тебя никаких вестей, и я тебя не виню. Но я хочу, чтобы ты кое-что знала. Мне нужно, чтобы ты это знала. Это касается и тебя, хочешь ты того или нет. Как в тот раз, когда я прижала свою окровавленную руку к твоему разбитому колену: тебе от меня не избавиться, мы с тобой связаны на всю жизнь, пусть даже ты этого не просила.
Во-первых, я жду ребенка.
Во-вторых, я не знаю, как мне искупить свою вину. Что бы я ни сделала, все равно будет мало.
После того злополучного дня я все пыталась понять, что же пошло не так. Я знаю, как сильно ты на меня рассердилась. Я знаю, что ты ждала меня все эти годы – по крайней мере, я очень надеюсь, что это так. А я не приехала. Я знаю, ты на меня рассчитывала.
Я сама все еще толком не поняла до конца, и это письмо – моя попытка все объяснить.
В то утро, когда я должна была сесть на «Кунард», клянусь, у меня и в мыслях не было развернуться и уйти. Я приехала в Саутгемптон пораньше и встала в очередь на причале. Я уже попрощалась с родными, и хотя мама с папой, сестры и братья не хотели меня отпускать, в мыслях я уже пересекала Атлантику.
Это было туманное утро. Сойдя с поезда, я могла поклясться, что уже чувствовала запах Северного моря. Кружили чайки, дул легкий бриз, и все это было так волнующе. Я стояла на причале, держа билет наготове, и очередь медленно продвигалась вперед. В то утро в порту собралась толпа протестующих, они стояли с пикетами и что-то кричали об отраве в воздухе. Из-за всего этого шума я даже не слышала собственных мыслей.
Я подошла к краю трапа и протянула билет проводнику. И вот тут меня обуял ужас. Я вдруг поняла, что не могу подняться по трапу. Не смогу сесть на корабль.
У меня затряслись руки, мир покачнулся, и проводник подхватил меня под руку, то есть, наверное, ему показалось, что я сейчас упаду. Я смогла заставить себя сделать шаг, но лишь для того, чтобы уйти прочь, вон из толпы и подальше от корабля. Я бросилась к стоянке такси, и клянусь, я не могла дышать. Даже развязала пояс на платье, но это не помогло.
Говоря проще, мне стало страшно. Страшно, что мы утонем, как «Лузитания», страшно приехать в Америку и не найти там того, ради чего я приехала… Я даже не знаю, ради чего именно. Это ужасная и унизительная правда. И мне жаль, что я не нашла в себе силы написать тебе сразу, а только послала короткую телеграмму. Я не знала, что говорить. Я не хотела писать до тех пор, пока не смогу сказать что-то внятное, и я по-прежнему не уверена, что смогу.
Я знаю, ты во мне разочарована. Но поверь мне, я сама разочарована в себе гораздо сильнее. Я так злилась на Джеймса, что он испугался идти на войну и заглянуть в лицо смерти, а сама не смогла сесть на корабль.
Я ужасно устала, Бет. Сейчас я пойду спать и продолжу письмо уже утром.
Кажется, каждый раз, когда я думаю, что все устроится, и в жизни какое-то время не будет никаких изменений, что-то непременно меняется. То, чего я боюсь больше всего, в итоге все-таки не происходит, но происходит что-то другое.
Я не хочу забегать вперед. Я все объясню, просто я устаю даже от того, что сижу и пишу.
По прошествии месяца после той злополучной поездки в Саутгемптон я ходила повсюду словно одурманенная. Конечно, родители были довольны, что я дома, а не где-то на другом конце света, с тобой. Но больше всего им хотелось, чтобы я была счастлива, и мама почти каждый день приходила ко мне в комнату, гладила меня по голове, болтала о том о сем и пыталась хоть чем-то меня заинтересовать. Она опять начала приглашать в дом друзей – поиграть в карты и на обеды – и проявляла живой интерес к бизнесу, изучала бухгалтерские книги и просила папу подробно рассказывать ей о том, как проходят его дни в конторе.
Теперь она регулярно выезжает в Лондон на целый день, чтобы сделать покупки и просто погулять, и несколько раз она уговорила меня поехать с ней. Сейчас, уже задним числом, я понимаю, что все время думала о Джеймсе. Надеялась, что увижу его. Но Лондон – большой город, и странно было бы рассчитывать на случайную встречу.
Однажды я решила сходить к лесному домику. В глубине души я ждала и надеялась, что Джеймс все еще будет там. Я подошла тихо, чтобы застать его врасплох, но эта предосторожность была излишней. Забавно, как быстро дом, где никто не живет, возвращается в состояние заброшенности. Внутрь завалились какие-то палки и листья, пол покрывал толстый слой мусора. Часть крыши опять обвалилась. И, похоже, вернулись пауки. Было вполне очевидно, что Джеймса здесь нет уже несколько недель, возможно, с той ночи, когда я велела ему уйти.
Все получилось, как я хотела, но я почему-то не чувствовала никакого удовлетворения.
Жизнь потихонечку пришла в норму. Я ездила с мамой в Лондон, допоздна работала на фабрике, в конторе, и ходила гулять. Я уже становилась счастливее, даже тогда.
Я думаю, люди правы, когда говорят, что время приглушит любое горе. Я не согласна, что время
Так продолжалось вплоть до зимы и уже превратилось в рутину: работа, дом, Лондон. Между делом я убедила себя в том, что мне не особенно-то и хотелось поехать в Америку. И если быть совсем честной, Бет, я принялась уговаривать себя, что ты никогда не была мне такой уж хорошей подругой. Я составила в уме целый список твоих слов и поступков, когда ты меня подводила. И так продолжалось несколько месяцев.
А потом, когда я меньше всего этого ожидала, все опять изменилось.
Когда мы ездили в Лондон, мы всегда выходили в Южном Кенсингтоне, неподалеку от Британского музея. Вот почему я всегда думала о Джеймсе и его воображаемой знаменитой семье. Я не раз подходила к музею и топталась у входа, пока мама ходила на примерку к портнихе или еще на какую-то важную встречу. Я стояла у входа и представляла себе все эти кости и раковины в витринах, но никогда не заходила внутрь. Я представила себе людей, о которых Джеймс мне рассказывал столько всего интересного. Это было похоже на воспоминание или на светлый сон.