Джоанн Харрис – Узкая дверь (страница 21)

Мисс Маклауд заметила мою растерянность.

– Неужели вы не сумели его отбрить? Очень жаль! Здесь нужно уметь за себя постоять. Когда в 62-м я начала здесь работать, то была единственной женщиной среди преподавателей. И все упорно принимали меня за школьную секретаршу. Мне пришлось каждый день по-настоящему драться за свое место под солнцем, а порой и пускать в ход зубы и когти, чтобы удержаться и не скатиться вниз, к чему меня постоянно подталкивали. И вам, дорогая, тоже придется драться. Ибо с тех пор никаких особых перемен здесь не произошло.

– Догадываюсь, – пробормотала я, озираясь. Я уже заметила, что кроме меня и Маклауд в учительской есть еще две женщины, немолодые, от пятидесяти до шестидесяти, у обеих волосы с сильной проседью. Но если бы их не было, я вполне могла бы решить, что попала в некий джентльменский клуб девятнадцатого века, где, естественно, пахнет дорогой кожей, кофе и табачным дымом. – Интересно, а как вам-то удалось со всем этим справиться?

Она улыбнулась:

– О, во-первых, я тогда была очень хорошенькой, настоящее произведение искусства. А во-вторых, только что из Гертона[36], а потому вся такая неестественная и до невозможности театральная. Ладан, пачули и распущенные волосы. В то время в «Короле Генрихе» еще не было кафедры драмы, только кафедра английского языка[37], где изучали «Полное собрание сочинений Шекспира». Я согласилась здесь работать исключительно по необходимости и все время чувствовала, что в любое мгновение могу с треском отсюда вылететь, но прошло уже тридцать лет, а я по-прежнему здесь. И у меня по-прежнему десять выступлений в неделю. Только «браво» никто не кричит и выходить на аплодисменты не приходится.

Я невольно улыбнулась:

– Да, здесь действительно постоянно чувствуешь себя актером на театральной сцене.

Мисс Маклауд рассмеялась. Ее хриплый смех прозвучал среди царившего в учительской негромкого гула как крики попугая, затесавшегося в стаю голубей.

– Ох, милая моя! Да все это и есть сплошная игра! Как в классе, так и вне его. Вы обречены вечно играть роль – перед мальчишками, перед другими преподавателями и более всего перед родителями учеников. Кстати, как раз родители-то и стали для меня ангелами-хранителями, поскольку им очень хотелось, чтобы в школе имелась своя кафедра драмы. Именно поэтому я так надолго здесь и задержалась и с удовольствием устраиваю скандалы по любому поводу.

И я опять не сдержала улыбки.

– Ну и слава богу, – сказала я. – А мне пока что французская кафедра не дала почувствовать, как сильно они рады моему приходу.

Мисс Маклауд только плечами пожала.

– Ну, Скунс всего лишь пустозвон. А Синклер, может, и показался вам излишне чопорным и жестким, как классная доска, но на самом деле он не так уж и плох. Ленорман – просто тряпка. Хиггс – типичный стукач, так что следите за своими словами, когда он поблизости. Но в любом случае старайтесь прежде всего отстаивать собственные интересы. И ни в коем случае не позволяйте Эрику Скунсу вас запугивать или травить. А если захотите просто выговориться, приходите ко мне. Я всегда рядом. – Она протянула мне руку. – Здесь я для всех мисс Маклауд, но вы можете называть меня Керри.

– Спасибо! – Я чуть не расплакалась от благодарности, пожимая ее руку, хрупкую и сухую, буквально каждый палец которой был унизан позвякивающими серебряными кольцами. – А вы зовите меня Беки. И я ужасно рада, что познакомилась с вами.

– И я рада, милая, – сказала она. – Только не позволяйте этим ублюдкам смолоть вас в муку.

Остаток школьного дня я провела с ощущением надежды. Да и мальчики из «старшего» 4S, несмотря на наше столь неудачное первое знакомство, на самом деле оказались вполне готовы к сотрудничеству, и я даже успела запомнить несколько фамилий. Там, например, имелись Персиммон, клоун класса, и его ближайший дружок и помощник Споуд; затем по иным признакам мне запомнились Оранж, который довольно сильно заикался, и Фенелли, у которого мать была француженка, так что на французском он говорил отлично, а вот писал с чудовищными орфографическими ошибками. Был нигериец Акинделе и японец Сато. У мальчика по фамилии Бердмен была астма, а Эндрюсу отец пригласил au pair[38] какого-то француза, который, похоже, с особым удовольствием учил мальчика всевозможным французским ругательствам и прочим неподобающим выражениям. К сожалению, прозвище «Asda Price», которое Персиммон дал мне на первом же уроке, ни истребить, ни отменить оказалось невозможно; оно то и дело появлялось то на обложках учебников, то на двери в класс, и я даже была вынуждена пригрозить карательными мерами, хотя организованных безобразий, как на самом первом уроке, больше не было. Я, конечно, пока еще сделала лишь маленький шажок к взаимопониманию, но все же начало было положено.

К концу недели я уже познакомилась со всеми классами, где мне предстояло преподавать в этом триместре, но, как ни удивительно, приятней всего мне было работать именно с тем 4S. Дети такого возраста часто бывают несобранными, а к концу триместра и вовсе разбалтываются, однако именно они обладают очарованием ранней юности и свойственными ей энтузиазмом и энергичностью. Ну, вам-то, Рой, о таких подростках все известно. Одни ваши «Броди Бойз» чего стоят. И еще одна вещь вызвала мое искреннее удивление: весь класс 4S после моего с ним не слишком удачного знакомства значительно улучшил и свое поведение, и свою успеваемость, причем, возможно, именно из-за того вторжения Эрика Скунса. А может, и вопреки его угрозам.

Вообще Скунс в школе популярностью не пользовался, поскольку имел репутацию человека и несправедливого, и непостоянного. Ученики прозвали его «доктор Эггман»[39] и постоянно подшучивали над проявлениями его переменчивого темперамента, но особого уважения к нему не выказывали в отличие, скажем, от доктора Синклера. Вместо уважения он своими выходками каждый раз вызывал скрытые насмешки, неловкое молчание и множество разнообразных граффити – и на классной доске, и на обложках учебников французского языка.

Mr Scoones est un doofus[40].

Mr Scoones is the Eggman.

А однажды на спинке учительского стула на темном дереве глубоко процарапали чем-то острым, видимо, отломанной стрелкой компаса: Mr Scoones is a nonce[41].

Ну да, конечно. Наши ученики всегда сразу понимают, если с учителем что-то не так. И если бы вы, Рой, не были его другом, то, как мне кажется, тоже давно бы это заметили. Заметили бы эти бесконечные граффити; заметили бы, что мальчики старательно избегают его общества. Заметили бы, что он постоянно отказывается от классного руководства. И тогда вы увидели бы в Скунсе того, кого видели в нем ваши ученики, а не тот удобный для вас образ, что был создан вашими же иллюзиями. Разумеется, с вами он был особенно осторожен. И старался внушить вам, что абсолютно нормален. Ведь вы знали его с детства; вы всегда оставались для него хранителем любых возможных оправданий.

Да, Рой: он всегда смотрел на вас как бы снизу вверх. Завидовал вашему призванию учителя. Завидовал той легкости, с какой вы могли смеяться и шутить с ребятами на занятиях, тогда как ему самому было дано лишь наблюдать за этим издали и терзаться собственными неудовлетворенными желаниями. Конечно же, вы никогда бы этих терзаний не заметили. Вам бы и в голову никогда не пришло, что ваш старый друг способен скрывать от вас столь мрачные тайны. Однако у всех нас есть свои тайны. Кому это знать, как не мне. У меня, Рой, этих тайн больше, чем у многих. Вопрос лишь в том, стоит ли о них рассказывать? И какую из своих тайн мне следует вам раскрыть? Или, может, вы предпочтете, чтобы я все так и оставила при себе?

Часть третья

Лета (река забвения)

Глава первая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 8 сентября 2006 года

Пятница первой недели триместра обычно возвещает некое ускорение, смену темпа. Имена и фамилии учеников выучены; тесты проведены; текущие планы в действии; авторитет учителя завоеван; нарушители спокойствия выявлены. Так что на следующей неделе мы уже начинаем работать по-настоящему. Следующая неделя будет снова целиком посвящена делам. Не решен лишь вопрос с тем грязным комом тряпья и костей, который, вполне возможно, некогда был мальчиком в форменном блейзере школы «Король Генрих».

Еще в младших классах мы с Эриком, будучи истинными «оззи», то есть учениками «Сент-Освальдз», питали здоровое презрение ко всем представителям школы «Король Генрих». Тамошние мальчишки были богаче и слабее наших, да и плата за их обучение была существенно выше. И потом, в той школе было гораздо больше всевозможных удобств – например, просторный физкультурный зал и плавательный бассейн. А в «Сент-Освальдз» с его зарастающими лесом игровыми полями, с которыми соседствовали бездействующие заброшенные шахты, ничего этого не было и в помине. Учащиеся классического отделения «Короля Генриха» изучали арабский язык, а не только латынь и древнегреческий. И на Досках Почета у них красовались имена нынешних студентов Оксбриджа или членов сборных команд по регби обоих университетов, тогда как наши выпускники редко поступали в Оксфорд или Кембридж, предпочитая местные университеты – в Шеффилде, в Манчестере, в Лидсе.