Джоан Роулинг – Человек с клеймом (страница 94)

Реата родилась в Швеции в 1972 году у незамужней матери и неизвестного отца. Она осталась сиротой в десять лет после смерти матери-алкоголички. Она скиталась по приемным семьям, пока не сбежала из дома в 1988 году. Уехав в Швейцарию с подругой, где они обе работали "уборщицами в шале", она родила свою дочь Йоланду в 1993 году, как было указано на сайте, "снова от неизвестного отца".

Напоминания о случайно зачатых дочерях не поднимали Страйку настроения. Тем не менее, он продолжил читать.

Реата намеревалась отдать ребенка на усыновление, но передумала, когда девочка родилась. Вскоре после родов она познакомилась с бельгийцем Элиасом Маесом, которому было тридцать девять лет. У них завязались отношения, и Реата с Йоландой переехали в Льеж к Маесу.

Отношения с Маесом были бурными и сложными, оба партнера много пили. Маес обвинял Линдвалл в том, что она была невнимательной матерью, и оба обвиняли друг друга в изменах. Соседи говорили, что Маес жаловался на поведение Йоланды и мог быть с ней недоброжелателен. Линдвалл и Маес расстались на шесть месяцев в 1998 году, а затем снова сошлись.

20 июня 1998 года Реата и Йоланда исчезли. Обеспокоенные друзья обратились в полицию. Маес, уехавший по делам, был арестован по возвращении по подозрению в их похищении или убийстве. Позже его отпустили без предъявления обвинений.

Несмотря на публичные призывы, никаких следов Линдвалл или ее дочери обнаружено не было. Маес по-прежнему находился под подозрением и в 1999 году переехал в Антверпен.

В начале 2000 года полиция получила наводку и обыскала лес близ озера Угре. Были обнаружены фрагменты человеческих костей и старая одежда. Анализ ДНК подтвердил, что останки принадлежали Реате и Йоланде.

Маеса снова арестовали. Бельгийские феминистские организации проводили агитацию у здания суда на протяжении всего процесса. В марте 2001 года Маес была признан виновным в убийстве Реаты и Йоланды Линдвалл и приговорен к двум пожизненным срокам.

Страйк глотнул еще виски и подумывал написать Робин сообщение с каким-нибудь успокаивающим комментарием или вопросом о Линдвалл, чтобы показать, что он не отвергает ее идею сразу, но он все еще не мог понять, какое отношение мертвая шведка может иметь к их расследованию, и был мазохистски уверен, что Робин в этот самый момент трахается с Мерфи и получает от этого огромное удовольствие.

Шотландцы по соседству все еще перешучивались или ругались, и Страйку вдруг захотелось оказаться где угодно, только не в этой дребезжащей банке из-под сардин. Все еще сжимая в руке бутылку виски, он поднялся с койки, распахнул дверь каюты и пошел по поезду.

Тесный барный вагон был ярко освещен, не слишком чист и едва ли менее уныл, чем его купе. В дальнем конце стояла небольшая группа мужчин – судя по голосам, шотландцев. Страйк сел за единственный свободный стол, плеснул себе еще изрядную порцию виски в пластиковый стакан и уставился в окно, безучастно глядя на мелькавшие мачты линий электропередачи и освещенные окна домов.

Завибрировал мобильный. Он надеялся, что это Робин, но, естественно, это была Ким.

Думаю, ты еще не спишь, раз уж поехал на ночном. Это ведь та самая женщина, которую мы встретили в "Дорчестере"?!

Страйк нажал на ссылку на прикрепленную ею статью, и там, конечно же, была достопочтенная Нина Ласселс в свадебном платье рядом с тем самым блондином, которого она показывала на танцполе, которого, как выяснилось, звали Перси, и чья свадьба была особенно интересна новостям, потому что он был подающим надежды молодым депутатом от Лейбористской партии. Страйк смотрел на фотографию почти минуту, недоумевая, почему одна из подружек невесты выглядит смутно знакомой. Потом он понял, что эта смуглая и угрюмая женщина уже была объектом расследования. Мидж застала замужнюю женщину в гостях у своего любовника, что объясняло яростное "ты действительно испортил жизнь моей подруги" в отеле "Дорчестер".

Он прокрутил страницу вниз. Под историей Нины была еще одна статья Доминика Калпеппера, и Страйк, с неприятным содроганием в животе, увидел имя Шарлотты.

В статье рассказывалось о "необычном браке" матери Шарлотты, Тары, и ее четвертого мужа, некоего лорда Дженсона. Супруги жили раздельно: Дженсон оставался в просторном доме в Мэйфэре, где проживал со своей покойной женой, а Тара ("из богатой семьи Клермонт, основавшей сеть отелей "Клермонт"), продолжала управлять особняком, унаследованным ее сыном, Хеберли-Хаусом, который, по словам Тары, "подходит Саше, потому что он так много снимается, и кто позаботится о Хеберли лучше меня?"

Разумеется, не обошлось и без упоминания "трагического" самоубийства дочери Тары.

"Она была проблемной с самого детства, – с грустью говорит леди Дженсон. – Мы, конечно, сделали все, что могли, но когда ребенок становится взрослым… к сожалению, она вступила в очень длительные, крайне неблагополучные отношения, которые, по нашему мнению, существенно повлияли на ее проблемы с психическим здоровьем".

До замужества у Шарлотты были почти 20-летние периодические отношения с Кормораном Страйком, скандальным частным детективом, которого недавно обвинили в домогательствах к работнице секс-индустрии.

Однако леди Дженсон сохраняет стойкость.

"Человек учится справляться, – говорит она. – Конечно, потеря ребенка…"

– Какого черта ты здесь делаешь? – раздался грохочущий голос.

Страйк поднял взгляд. От группы у бара отделился невысокий, коренастый и почти полностью лысый мужчина, энергично жевавший жвачку, и посмотрел сверху вниз на детектива: Фергюс Робертсон, журналист, недавно бравший у Страйка показания по истории с Кэнди.

– Работа, – сказал Страйк. – А ты?

– То же самое, – сказал Робертсон, без приглашения садясь напротив Страйка. – Собираюсь взять комментарий у Николы Стерджен на завтрашнюю речь Терезы Мэй о Брексит. Газета завалила меня интервью.

– Ясно, – сказал Страйк, засовывая телефон обратно в карман.

– Вижу, не хотел обогащать Британские железные жороги, – сказал Робертсон, поглядывая на скотч Страйка.

– Угощайся, – сказал Страйк, подвигая бутылку журналисту, и тот налил себе щедрую порцию в пластиковый стакан.

Страйк чувствовал себя настолько подавленным, что едва мог сосредоточиться на разговоре с Робертсоном, но все же сидеть напротив журналиста было хоть каким-то отвлечением. Когда Робертсон вернул ему бутылку, Страйк плеснул себе еще тройную дозу скотча.

– Забавно, что мы тут пересеклись, – сказал Робертсон. – Я как раз собирался тебе позвонить, когда вернусь из Эдинбурга.

– Да? – отозвался Страйк без особого интереса. – Зачем?

– Слыхал о масонской ложе имени Уинстона Черчилля?

– А ты почему спрашиваешь? – сказал Страйк, прекрасно зная, что это ложа инспектора Малкольма Трумэна.

– Ты ведь спрашивал меня, не масон ли Оливер Бранфут.

– Да, и ты сказал, что не знаешь.

Робертсон сунул в рот еще кусочек никотиновой жвачки и, внимательно наблюдая за Страйком, произнес:

– Недобросовестные масоны – это всегда новость.

– Могу себе представить, – сказал Страйк, еще не настолько пьяный, чтобы невзначай подбросить Робертсону материал, за который потом обоим пришлось бы отвечать в суде.

– Ходят слухи, что в ложе имени Черчилля большинство членов – копы.

– Да ну?

– Ага. Я разговорился с одним журналистом, который писал о масонах в девяносто девятом, – сказал Робертсон, понижая голос. – Помнишь, когда комитет по внутренним делам выпустил отчет о влиянии масонства в государственных структурах?

– Нет, – ответил Страйк, который провел большую часть 1999-го в Косово. – И что там было?

– В отношении масонов существует много неоправданной паранойи, но они не помогают себе такой скрытностью, и были случаи, когда обвинения в масонском влиянии могли быть обоснованы. Судмедэксперт, участвовавший в расследовании дела "Бирмингемской шестерки", был масоном, как выяснилось в ходе расследования, проведенного Комитетом по внутренним делам в отношении масонского влияния. В отчете говорилось: "Что касается судебного эксперта, мы приходим к выводу, что масонство могло сыграть роль в его чрезмерно близких и непрофессиональных отношениях с полицией".

– В общем, – продолжил Робертсон, понижая голос еще сильнее и не сводя глаз со Страйка, – я тут недавно разговаривал с одним человеком, и невзначай упомянул Бранфута. Тот говорит: ага, Бранфут масон, и вроде бы пару лет назад он сменил ложу. Раньше он состоял в одной из тех, где сплошь аристократы, а потом, по словам моего источника, перешел в ложу имени Уинстона Черчилля.

Когда Страйк промолчал, Робертсон пробормотал полушутливо, с хрипотцой:

– Ну давай, не молчи. У тебя что-то есть на Бранфута.

– Он присоединился к крестовому походу Калпеппера против меня, и я хотел понять, почему.

Он только что получил ценную информацию, но чувствовал себя слишком одурманенным тоской и алкоголем, чтобы радоваться. Бар, полный мужских голосов и смеха, прыщавый бармен в синтетическом жилете, запах дешевого виски и вид энергично жующего Робертсона вдруг стали еще невыносимее его тесного купе.

– Мне нужно немного поспать, – сообщил он журналисту, вставая.

– Ты же держишь меня в курсе, да? – спросил Робертсон.

– Конечно, – ответил Страйк.

Он схватил бутылку виски за горлышко и пошел обратно вдоль поезда, покачиваясь в такт его движению.