Джоан Роулинг – Человек с клеймом (страница 8)

Отец и сын недавно освободили свою тесную квартиру в Харингее и без приглашения переехали в Кэмберуэлл в дом матери Плага, страдавшей быстро прогрессирующей болезнью Альцгеймера. По словам состоятельного дяди Плага, нанявшего детективное агентство, Плаг не только оскорблял старушку, но и постепенно выкачивал из нее все сбережения, и никто в семье до сих пор не нашел законного способа помешать Плагу присваивать деньги матери или выселить его из дома. Целью найма частных детективов было найти что-то, за что Плага можно было бы арестовать.

Дело Плага стало переменой в ряде обычных дел о супружеской неверности, которые агентство вело для состоятельных клиентов; всем было приятно попытаться остановить явного злодея и защитить хрупкую старушку. К сожалению, Плага пока не улиичили ни в какой преступной деятельности.

– Он только что встретился с парнем на станции Тафнелл-Парк, – сказала Ким, – и передал ему большую сумму денег. У меня есть видео.

Она протянула телефон, и там, конечно же, был поразительно уродливый Плаг, передающий что-то похожее на рулон пятидесятифунтовых купюр мужчине со множеством татуировок на руках.

– Странно, что он ничего не получил в ответ, – сказала Ким. – Я надеялась увидеть наркотики или что-то в этом роде.

– Ага, – сказал Страйк, посмотрев видео. Тайком передав деньги, Плаг просто повернулся и, сгорбившись, ушел.

– Конечно, это может быть плата за оказанные услуги, – предположила Ким.

– Что он сделал после этого?

– Ушел к матери. Дэв теперь за него отвечает, так что, полагаю, – Ким зевнула, – извини, мы узнаем, получит ли Плаг сегодня вечером какие-нибудь странные посылки.

Она потянулась, подняв руки к небу и выгнув спину. Страйк быстро оглянулся на расписание. На ней был облегающий черный свитер.

– Все затекло, – сказала она, опуская руки. – Слишком много часов провела в машине на этой неделе. Есть какие-нибудь планы на выходные?

– Работа, – сказал Страйк, глядя на график. – Придется взять на себя часть дел Робин, раз она сейчас на больничном.

– Я с радостью поучаствую, если хочешь, – сказала Ким. – У меня мало дел на эти выходные.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказал Страйк, оглядываясь на нее. – В противном случае все будет немного сложнее, потому что Барклай завтра и в понедельник будет в отъезде.

– Мне нравится чем-то заниматься. Как Корнуолл?

– Это было… ты знаешь, – сказал Страйк, снова взглянув на график.

– Он был старый, твой дядя?

– Почти восемьдесят.

– Все равно. Когда они уходят, все равно нелегко.

– Ага, – сказал Страйк.

– И тебе тоже пришлось сразу поехать к этой Маллинз, как только ты вернулся. Кстати, как она?

– Нормальная, – сказал Страйк, пытаясь придать своему голосу нотку окончательности.

Ким поняла намек и встала. Она хорошо понимала намеки.

– Тогда я пойду. Напиши мне, когда я тебе нужна на этих выходных, и я буду там.

– Спасибо, – сказал Страйк. – Очень благодарен.

Ким ушла. Провозившись еще двадцать минут с расписанием, с глазами, зудящими от усталости, Страйк запер кабинет и поднялся в свою мансарду, чтобы приготовить себе ужин в одиночестве.

Он изо всех сил старался не обращать внимания на усиливающуюся боль в подколенном сухожилии, пока готовил себе стейк с овощами, но углубляющуюся тоску игнорировать было сложнее. Сев за свой маленький пластиковый стол, он вернулся мыслями к дилемме, которая уже много месяцев занимала его ум, в последнее время обострилась и ничуть не ослабла после его несчастливого пребывания в Корнуолле. Он ни с кем не обсуждал этот вопрос, потому что не хотел ни советов, ни утешений. Более того, на его взгляд, к этой теме уже было проявлено достаточно нежелательного интереса.

Когда мужчина вынужден признать, что, несмотря на все усилия предотвратить это, он влюбился в женщину, с которой построил процветающий бизнес и которую считает своим лучшим другом; когда эта женщина уже больше года находится в стабильных, счастливых отношениях с другим мужчиной; когда первый мужчина понимает, что рискует и бизнесом, и дружбой, если открыто признается в своих чувствах, но при этом решает, что не хочет жить с осознанием того, что мог бы получить то, что хотел, если бы только сказал об этом, тогда этот мужчина должен решить, как, когда и где состоится долго откладываемый разговор. Страйк размышлял над этой проблемой с тех пор, как предпринял первую трезвую попытку разрушить барьеры, которые сам же и воздвиг между собой и Робин Эллакотт, рассказав ей, что Шарлотта была уверена в его любви к своей деловой партнерше и упомянула об этом в предсмертной записке.

В который уже раз, сидя за своей одинокой трапезой, Страйк вспоминал реакцию Робин на эти слова. "Ошеломленная" – пожалуй, лучшее определение. Ошеломленная, а затем взволнованная. Разговор прервало появление в офисе Райана, мать его, Мерфи. Когда Страйк и Робин снова встретились лицом к лицу, в ее поведении явно проскальзывала некоторая неловкость, которой раньше не было.

Такое поведение, конечно, допускало самые разные толкования. Возможно, это показывало, что у него были основания для надежды. В дни после своего косвенного признания Страйк внимательно следил за любой частотой упоминаний Робин о Мерфи или упоминаний о том, как она счастлива с офицером уголовного розыска, поскольку это, несомненно, было бы очевидным способом предупредить Страйка, что дальнейшее упоминание слова "любовь" между ними нежелательно, но он не заметил подобного роста. С другой стороны, она не предприняла никаких попыток вернуться к разговору, даже косвенно или в шутку.

С тех пор, подсчитывая многообещающие знаки, он иногда напоминал себе, что смущение не обязательно означает отвращение, что Робин однажды произнесла слова: "Я не хочу тебя терять", и что она открыто призналась ему, что он тоже ее лучший друг. Он вспоминал день ее свадьбы, когда она убежала со своего первого танца, чтобы догнать его и обнять. Однако в мрачные моменты он вновь переживал те роковые, пьяные секунды у отеля "Ритц" чуть больше двух лет назад, когда он потянулся поцеловать ее и увидел на ее лице явный отказ. Он был на восемь лет старше Мерфи, и хотя он без лишней скромности понимал, что очень привлекателен для определенного типа женщин, судя по имеющимся данным, он не был во вкусе Робин по внешности. И ее нынешний парень, и ее бывший муж (Мэтью Канлифф, мать его) были стройными, подтянутыми, классически красивыми мужчинами, в то время как Страйк напоминал Бетховена со сломанным носом и все еще, несмотря на периодические напряженные усилия, был на шесть килограмм больше своего идеального веса, который сам по себе должен был быть рассчитан с учетом потери половины ноги.

И Робин сегодня повесила трубку, как только он упомянул Шарлотту. Почему? Потому что она боялась снова услышать, что Шарлотта думала, будто он влюблен в нее? Потому что она хотела прекратить дальнейшее обсуждение этой темы?

Закончив свой стейк и чувствуя себя еще хуже, Страйк подошел к сумке, которую привез из Корнуолла, и достал из нее коробку из-под обуви, в которой лежали две старые шляпы Теда, переплетенная в кожу рыбацкая дубинка и фотографии, которые Страйк вынес из знакомого, теперь уныло пустого дома.

Он не плакал на похоронах Теда, несмотря на невидимую, тяжелую плиту, лежавшую на его груди все это время. После смерти жены два года назад его дядя становился все более слабым и растерянным, но даже когда Страйк кивал в ответ на банальные речи, произносимые доброжелателями на многолюдных поминках – "возможно, это и к лучшему", "он никогда не хотел быть обузой", "он бы сам хотел, чтобы все прошло быстро", – ему было трудно скрыть подспудную неприязнь. Казалось, все они забыли, кем был Тед на самом деле: не той шаркающей фигурой, которая однажды утром заблудилась на пляже, который он когда-то знал лучше, чем собственное лицо, а героем юности Страйка, его идеалом мужчины. Страйк был ближе всего к слезам, когда во время приветственной паузы в баре со своим старейшим другом Дэйвом Полвортом последний поднял пинту корнуоллского эля к потолку и сказал:

– Настоящий мужик, Тед.

"Настоящий мужик" – это полворсизм со множеством коннотаций. Быть настоящим мужиком означало быть сильным, любителем активного отдыха, но при этом принципиальным. Это означало отсутствие напыщенности, отказ от поверхностности и стержень спокойной уверенности в себе. Это означало быть сдержанным в гневе, но твердым в своих убеждениях. Полворту, как и Страйку, приходилось искать образцы для подражания среди мужчин там, где он мог их найти, потому что ни у одного из них не было отца, который мог бы считаться "настоящим", и оба мальчика нашли в Эдварде Нанкарроу человека, достойного восхищения и подражания, чье одобрение значило больше, чем звезда любого школьного учителя, и чьи упреки подстегивали желание учиться лучше, работать усерднее, чтобы вернуть себе доброе мнение Теда.

Страйк достал старые фотографии и стал рассматривать их одну за другой, остановившись на самой старой, черно-белой. На ней был изображен крупный, смуглый, грубоватый мужчина с темными вьющимися волосами, точь-в-точь как у Страйка. Он стоял спиной к морю, положив огромную руку на плечо мальчика Теда, лицо которого было искажено тревогой.