Джо Лансдэйл – Тонкая темная линия (страница 38)

— Да. Нуб. Может, его можно выпустить, чтобы он составил мне компанию?

— Я скажу Рози Мэй, чтобы она выпустила его, когда мы уйдем.

— Хорошо. И, Стэн, те письма от Маргрет? Можно мне на них взглянуть?

— Я постараюсь их незаметно вынести. Не обещаю, но постараюсь.

— Сойдёт.

Я натянул капюшон и вышел под дождь.

Менестрель-шоу проходило в нашей школе — в те времена там учились все классы, кроме детского сада. Детский сад располагался в доме одной из учительниц.

Шоу устраивали в школьном актовом зале, и вход стоил пятьдесят центов. На стене снаружи висели плакаты. На них было написано: «НИГГЕРСКОЕ МЕНЕСТРЕЛЬ-ШОУ. Добрый семейный юмор. Музыка. Шутки. Проделки. Вход — 50 центов.»

Внутри мы заняли свои места, находившиеся на расстоянии примерно трети зала от сцены. В глубине стоял пожилой цветной уборщик с мусорным баком на колёсиках, готовый убрать мусор по окончании представления. Мусор обычно состоял из бумажных стаканчиков от напитков и обёрток от еды, которые продавали, чтобы собрать деньги на снаряжение для оркестра и бейсбольной команды.

Родительский комитет поставил стол у стены. В нескольких холодильниках охлаждались безалкогольные напитки, а хот‑доги готовили прямо на месте: доставали сосиски из электрической кастрюли длинными щипцами и укладывали их в булки, смазанные горчицей и релишем[51].

Зал заполнился минут за пятнадцать, и оказался забит под завязку. Даже у задней стены стояли люди.

Когда погас свет, на сцену вышли двое белых мужчин, разрисованных под чёрных: лица намазаны чёрной краской, губы густо выбелены. Один играл на банджо, и оба пели. Пели те самые песни, что многие считали «классическим рабскими»: «Way Down Upon the Swanee River», «Jimmy Crack Corn», а потом ещё несколько религиозных — вроде «The Great Speckled Bird» и «I’ll Fly Away»

Были и шутки — все как одна про негров. Шутки были про рыбалку, поедание арбузов и жареной курицы, про то, как они ленивы и беззаботны, как птицы. Про забавных цветных, обожающих смеяться, петь и танцевать, радуя белых.

Я уже начал поддаваться общему настроению, смеялся вместе со всеми, как вдруг из задних рядов раздался громкий грубый хохот. Я обернулся посмотреть. Это был тот самый пожилой цветной уборщик, стоявший рядом со своим передвижным мусорным баком, из которого торчала метла. Он хохотал так сильно, что я подумал, не придётся ли его оглушить, чтобы он заткнулся.

В этот миг во мне что-то щёлкнуло. Я подумал: «Вот цветной человек, считающий это смешным. Считающий, что насмешки над ним и его народом — это юмор».

После этого я больше не смеялся. И дело было не в каком-то протесте. Просто всё, что происходило на сцене до конца вечера, больше не казалось мне смешным.

По дороге домой я молчал так упорно, что папа спросил, всё ли со мной в порядке и понравилось ли мне.

Я ответил, что да. Я не знал, что ещё сказать.

Кэлли сказала:

— Ну, я пару раз посмеялась, и музыка мне понравилась. Но я не знаю ни одного цветного человека, похожего на тех, что были на сцене. Думаю, Рози Мэй это бы не понравилось.

— Это не для Рози Мэй, — сказал папа.

— Вот именно, — ответила Кэлли.

Я посмотрел на неё — она сидела рядом со мной на заднем сиденье — и впервые в жизни по‑настоящему полюбил её. За последние дни она стала мне нравиться, но теперь я её любил.

Мама сказала:

— Думаю, ты права, Кэлли. Если честно, мне даже стыдно, что я туда пошла. А ты видела ту вывеску? Ниггерское менестрель-шоу. Не цветное и не негритянское. А ниггерское!

— Они не имели в виду ничего плохого, — сказал папа.

— Это задело мои чувства, — сказала мама.

Мы доехали до «Dairy Queen», припарковались у входа под навесом, и, с опущенными стёклами, слушали, как дождь барабанит по крыше.

Молодая светловолосая девушка в синих джинсах и мужской рубашке, с волосами, собранными в хвост, подошла к машине. Капли дождя долетали до неё от края навеса и попадали ей на туфли и джинсы, и по выражению её лица было ясно, что ей это не нравится.

Когда девушка увидела Кэлли, она визгнула, и Кэлли визгнула в ответ. Видимо, так полагалось приветствовать подруг в подростковом возрасте. Очевидно, они знали друг друга. Кэлли, казалось, знала вообще всех. Они обменялись приветствиями, сказали, что обязательно нужно поболтать позже, — и девушка, которую звали Нэнси, достала из-за уха карандаш, вытащила из заднего кармана джинсов блокнот и спросила, что мы будем заказывать.

Мы сделали заказ, и Нэнси ушла. Папа сказал:

— Вы, девочки, кричите, как подраненные птицы.

— Ой, папа! — ответила Кэлли.

Когда еда была готова, её принесли на подносе и закрепили его на папином окне. Он раздал всем наши заказы, и мы принялись есть. Папа попытался снова завести речь о менестрель-шоу, вспомнить тот или иной смешной момент, и хотя мы действительно временами смеялись во время шоу, никто из нас не испытывал гордости за это — и только папе было весело, ведь он не видел в этом ничего дурного.

Мы поели, отдали свой поднос и уехали оттуда. Дождь лупил по машине сильнее, чем когда‑либо.

Летние каникулы подходили к концу. Я нервничал из‑за предстоящей учёбы в новой школе, и мысли мои то и дело возвращались к Буббе Джо. По ночам, когда я пытался заснуть, я уже не думал о призраках. Я думал о Буббе Джо. О том, как он посмотрел на меня прямо перед тем, как свет погас в его глазах, а его душа рухнула в тот длинный тоннель, ведущий в ад.

Бубба Джо это заслужил. Бастер спас мне жизнь. Но было не всё так просто. Кто-то прочистил горло, вода забулькала в раковине, это было похоже на бульканье, издаваемое Буббой Джо прежде чем он испустил дух.

Даже некоторые фильмы, что мы крутили, теперь вызывали в моей душе беспокойство. Люди в кино умирали не так, как умер Бубба Джо. Никаких прощальных слов, никаких драматичных моментов. Только кровь и смерть.

Я пытался занять себя каким-нибудь делом, и одним из этих дел было наше с Бастером расследование. Наверное, это было и расследование Кэлли тоже. Я держал ее в курсе, но она не проявляла особого интереса.

Она начала встречаться с Дрю Кливзом. Он казался довольно приятным парнем. В тот день на холме он отнёсся ко мне достаточно хорошо.

Маме он нравился.

Папе — нет. Хотя, по правде говоря, папа не был в восторге ни от одного парня, который встречался с Кэлли или хотя бы хотел это сделать.

Из‑за Дрю Кэлли часто пропадала на свиданиях: проводила летние дни вдали от дома, ездила в центр смотреть кино в кинотеатр с крышей, зависала в аптеке, лакомясь гамбургерами и молочными коктейлями.

Наша семья всё ещё вспоминала о Буббе Джо время от времени, но уже нечасто. Все предположили, что он просто убрался из города, раз полиция не видела его и ничего о нём не слышала.

Я, конечно, знал, что он мертв, но каждый день просыпался с таким чувством, словно ждал, что случится что-то плохое. Очень плохое. Вот-вот найдут тело Буббы Джо где-нибудь в ручье. Со временем, впрочем, даже я стал думать о нём всё реже.

Папа привык к тому, что я захожу в проекционную будку, чтобы провести время с Бастером, и, думаю, в глубине души он думал, что я учусь лучше обращаться с проектором. Для него это было сугубо прагматичным делом. Для меня — развлечением.

Мы всё ещё не поговорили с Винни.

Я спросил Бастера об этом.

— Я не хочу торопиться, — сказал он. — Для нас это — игра, но её-то дочь убили по-настоящему.

— Но мне и вправду не всё равно, кто её убил. Я хочу, чтобы полиция его арестовала.

— Может, оно и так, Стэн, но эта женщина… она этого не поймет.

— А что тут понимать?

— Она что, поверит, будто какой‑то мальчишка и ниггер смогут добиться справедливости для её дочери? В это трудно поверить, даже если мы и искренни в своём желании… И, знаешь, я не думаю, что у нас есть хоть малейший шанс что-то раскопать. Я этим занимаюсь, чтобы не думать о виски, о том, что я должен был сделать, и не сделал, и никогда уже не сделаю. Понимаешь, о чём я, паренёк?

— Да, сэр.

— Я не говорю, что у тебя недобрые намерения. Я просто хочу сказать, что жизнь несправедлива. Если ты чего‑то хочешь, это ещё не значит, что ты это получишь. Всё не как в рассказах о Шерлоке Холмсе. Они учат думать. Вот почему я дал тебе ту книгу — оставь её себе. Я не собираюсь её забирать. Если со мной что‑то случится, все те книги — твои…

— Ничего не случится…

— Просто послушай. Жизнь несправедлива. И далеко не всегда всё в ней складывается как в пазле. Некоторые вещи просто есть, и им нет объяснения. Можно строить догадки, и иногда ты находишь настоящую причину. Но большинство того, что происходит, никогда не имеет смысла и не складывается в единую картину. Понял меня?

— Да, сэр… Но разве нет никакого способа поговорить с ней?

Бастер усмехнулся:

— Ты не из тех, кто сдаётся. Это я признаю. Может, и есть. Я думал об этом. Но если разговор и состоится, то не в твоём присутствии. Говорить буду только я.

— Но вы же говорили…

— Не помню, что я говорил, — оборвал он меня. — Но я не собираюсь тащить маленького белого мальчика в дом к шлюхе, чтобы поговорить о её мёртвой дочери. Как ты думаешь, что об этом скажет твой папа? И как это скажется на моей работе?

Я расстроился. Мне казалось, что я буду участвовать в этом — не только в расследовании, но и в встрече с матерью Маргрет — настоящей проституткой. Посидел немного, слушая, как трещит плёнка в проекторе. Я знал, что дуться на Бастера бесполезно. Наконец я спросил: