Джо Лансдэйл – Тонкая темная линия (страница 24)

— Здорово, — искренне ответил я.

Только спустя несколько лет, вспоминая эту песню, я понял, что она на самом деле значит. Я подумал, не придумал ли ее старина Джукс.

— Нам пора идти.

Он взял картонную коробку и пошел прочь. Я последовал за ним, толкая свой велосипед.

Я спросил:

— Куда мы идём?

— Посмотреть, что у меня в коробке.

— А что там?

— Увидишь. Он неделю или около того собирал всё это для меня, пока я дожидался, когда твоя нога поправится. Как она?

— Странные ощущения, но не больно.

— Все дело в мышцах. Они ослабли без тренировки. Лучше всего для них подходит как раз езда на велосипеде.

— Я тренирую их.

— Ходьба пешком тоже не повредит. Это ведь тоже тренировка, правда?

— Куда мы идем?

— На Район[42].

— Что?

— Ну, возможно, тебе это место больше известно как Ниггер Таун. Мы пойдем ко мне домой и изучим всё это.

Мы свернули на улицу мощённую красным кирпичом, по обе стороны которой густо росли дубы. Когда ветер раскачивал ветви одного дерева, оно задевало своего собрата, растущего на другой стороне улицы.

Мы прошли мимо находившегося справа от нас обнесённого оградой парка и статуи Роберта Э. Ли, на которой гнездились черные как смоль вороны и гадили на неё, обрызгивая статую белой жижей. Я заметил, что одна из птичьих какашек засохла над правым глазом Роберта Э. Ли.

За парком находилось кладбище, где покоились тела ветеранов Гражданской войны. На некоторых могилах были маленькие, выцветшие от непогоды флаги Дикси и вазы, из которых торчали почерневшие и увядшие стебли засохших цветов; на других могилах были цветы посвежее, кое-где виднелись розы, яркие, как кровь.

Мы шли всё дальше, пока улица не стала уже. Местами кирпичи торчали кое-как — дождями и ветром их выбило из мостовой, а кое-где даже раскололо. Пробивавшиеся между кирпичами травинки засохли и пожелтели.

Внезапно изменились дубы. Я впервые осознал, что деревья на Оук-стрит[43], а она называлась именно так, те, что ближе к городу, были подрезаны, ухожены и о них заботились. Но по мере продвижения дальше по Оук-стрит, в глубь Района, дубы становились кривыми, больными, с чёрными наростами, запущенными, как и старая кирпичная улица.

То же самое можно было сказать и о кладбище для цветных, находившемся по левую сторону от улицы, за дубами, недалеко от ручья Дьюмонт. Там можно было увидеть камни, наклонившиеся влево или вправо. Многие из них упали, а некоторые были и вообще разбиты. Кладбище поросло высокой травой и тонкими деревцами, выросшими из случайных желудей, заброшенных туда ветром или оброненными беспечной белкой.

— Выглядит не так ладно, как кладбище крекеров[44], а?

— Сэр?

— Кладбище для цветных. Где похоронены цветные, паренёк. Не так опрятно, как на том крекерском кладбище, где хоронят всех этих южных уток[45], правда?

— Нет, сэр.

— Мы не ухаживаем за ним. Знаешь, почему?

— Нет, сэр.

— Потому что на Хэллоуин приходят белые парни, переворачивают камни и разбивают их. Так что лучше ничего не восстанавливать. Поправлять камни, подстригать траву — только привлекать этих дураков. Для этих юнцов нет ничего веселее и смелее, чем опрокинуть надгробный камень какого-нибудь цветного, бросить его в ручей или разбить. Они все трусы, паренёк. Скажу тебе почему. Они знают, что ни один цветной ничего им не сделает в открытую, потому что тогда они натравят на нас клаксеров или кто-то типа них. Это же нельзя назвать смелостью, да?

— Да, сэр. Думаю, что нельзя.

— Нельзя. Я тебе говорю. А ты слушай меня. Я тебе всё объясню.

Белые лица на улице начали исчезать, сменяясь цветными. Машины у обочин и рядом с домами были по большей части старыми, дома — всё менее симпатичными, некоторые из них были меньше, чем наша гостиная в драйв-ин. Краска на них облупилась, многие доски на верандах — поломаны, им была очень нужна новая черепица и оконные стекла, они клонились друг к другу, словно отчаянно нуждались в отдыхе. На задних дворах домов стояли уличные туалеты, к большинству которых них не тянулись электрические провода.

На ступеньках веранд или самих верандах сидели люди, молодые и старые, некоторые устроились в креслах, из которых хлопковыми облачками, похожими на поникшие облака ядерных взрывов, выбивалась набивка. На них была поношенная одежда и шляпы с опущенными полями, похожие на какую-то униформу. У них были такие лица, как будто они пережили одни побои и ожидали новых.

Когда мы проходили мимо, один из мужчин окликнул нас.

— Он за тобой домой увязался, Бастер?

— Ага, — ответил Бастер.

— Оставишь его себе?

— А почему нет — жены-то нет, чтобы запретила.

— Слыхал я, что эти беленькие мальчишки трудно приручаются.

— Да ну, — ответил Бастер. — Если хорошенько отлупить их крепкой удочкой да постелить газеты — проблем не будет.

— А чем ты его кормить собрался?

— Да вот, — он кивнул на картонную коробку. — Потроха с бойни. Свиная голова.

— Чёрт, да я бы и сам ту голову забрал, — сказал один из мужчин. — Почему бы тебе не прибить его, Бастер, и отдать мне его велосипед?

— Твоя жирная задница раздавит этот велосипед, — подколол его Бастер.

Смех поднялся, прокатился волной и стих, как только мы двинулись дальше.

Я, мягко говоря, начал немного нервничать. Что я вообще делал в этом Районе? С ума сошёл, что ли?

Мы свернули в переулок и прошли мимо играющих детей. Один из них был маленьким мальчиком с сопливым носом, под котором скопилась пыль и образовала грязные дорожки от ноздрей до губ. Когда мы проходили мимо, он посмотрел на нас так, словно хотел попросить предъявить документы.

Вдоль железнодорожных путей мы подошли к маленькому домику, окрашенному в тот же тошнотворно-зеленый цвет, как и забор нашего кинотеатра.

Я обратил на этот факт внимание Бастера. Он сказал:

— Он и должен быть такого цвета. Я взял немного краски. Вышло некрасиво, но так он не облущивается и выглядит лучше, чем серый.

К веранде вела большая каменная ступенька. Дом был простым, но выглядел чистым и ухоженным. Сетчатая перегородка перед дверью была новой, а окна чистыми, с открытыми ставнями. На веранде стояло металлическое садовое кресло. Оно тоже было выкрашено в тот же отвратительный зеленый цвет.

Позади дома, над всем этим, между железной дорогой и постройкой, возвышался старый рекламный щит, вероятно, не менявшийся со времен Второй мировой войны. На нем была изображена счастливая белая женщина с бутылкой Кока-Колы в руках, и улыбкой такой же яркой и широкой, как надежды идиота.

В уголке ее улыбки виднелась дыра. Ветер и дождь истрепали ее и оторвали кусочек. Вороны собрались на рекламном щите, и сделали с головой женщины то, что сделали с Робертом И. Ли.

Вороны смотрели на нас сверху вниз, как на лакомство. Я затащил велосипед на веранду. Бастер достал ключ, отворил сетку и отпер дверь.

— Добро пожаловать в рай для ниггеров, — заявил он.

Внутри было темно и пахло прелой бумагой. Когда Бастер включил единственную слабую лампочку на потолке, стало очевидно, что запах исходил от, заполненных книгами и журналами полок, занимавших большую часть стен.

В комнате был шкаф и маленький столик у стены, на котором стояли электроплитка, посуда и лежали столовые приборы. Посреди комнаты стоял большой дощатый стол со стульями. У одной стены, рядом с книжными полками, стояла узкая кровать. В центре комнаты стояла печка, сделанная из бочки из-под масла. От нее тянулась изогнутая труба, уходившая в потолок. Рядом с ней лежала груда дров, заготовленных на зиму.

Я спросил:

— Вы прочитали все эти книги?

— Что за вопрос, паренёк? Конечно. Ты же читаешь?

— Да, сэр.

— У тебя есть столько книг?

— Нет, сэр.

— Ну, тогда начни собирать коллекцию книг. Прочти их или, по крайней мере, попробуй прочесть. Я бы угостил тебя куском пирога, но у меня его нет.