Джо Лансдэйл – Пойма (страница 49)

Мисс Мэгги похоронили на её собственной делянке за домом — в гробу из кедра, пожертвованном мистером Груном. Похороны проходили скромно, но народу собралось немало, как чёрного, так и белого. Много кто уважал и любил старушку.

Дома у неё нашли бумагу, которую кто-то составил по её просьбе, а сама негритянка коряво нацарапала подпись. В записке мисс Мэгги выразила желание, чтобы мула и свиней раздали людям, которым они потребуются, и чтобы все её друзья и знакомые пришли и разобрали себе всю домашнюю утварь. Это желание было исполнено немедленно, даже раньше, чем нашёлся новый хозяин для скотины. Также в этом своём завещании она планировала продать участок, а вырученные деньги отдать Рыжему Вудро.

Участок продали без проблем, а вот Рыжий Вудро за деньгами так и не явился.

Загадка же заключалась в том, что через день после того, как мисс Мэгги похоронили, тело кто-то выкопал. Не осталось ничего, только пустая яма во дворе, и, насколько мне известно, и поныне никто не знает, что сталось с телом да кому и зачем оно так сильно понадобилось.

После этой истории с мисс Мэгги по городу разнеслось, что, видимо, Моуз не убивал всех этих женщин, а настоящим убийцей был Рыжий, и он-то в заключительном порыве ярости набросился на негритянку и придушил собственными руками.

Само собой, те, кто так говорили, не знали, что она его мать или что Моуз его отец, или что выглядело так, будто это он оставил папе предупреждение о линчевании. Все эти сведения папа держал при себе.

Рассказал папа лишь о том, что я увидел у дома мисс Мэгги автомобиль, заподозрил неладное, сообщил ему, а он уже взялся расследовать это дело. В чём он малость присочинил, так это что не стал выдавать меня — мол, это я обнаружил труп. Боялся, что это каким-то образом может указать на меня как на виновника.

Предполагаемых причин, по которым Рыжий мог убить мисс Мэгги, было много, как муравьёв в трухлявом пне. Самым популярным объяснением стало, что Рыжий, за которым и так водилась слава не вполне порядочного человека, украл деньги, запрятанные у мисс Мэгги в доме.

Основываясь на этой предпосылке, принялись гадать, почему деньги, вырученные с имущества, достались ему в завещании. Поговаривали, что это он и принудил её так составить бумагу, но это не объясняло упоминание мула, свиней и прочих пожитков.

Спустя годы, когда распространился слух о том, что Рыжий приходился мисс Мэгги сыном, детали несколько изменились. Говорили, что Рыжий вернулся, забрал тело и похоронил его частным порядком. Ходили и другие слухи — дескать, пришёл какой-то чернокожий колдун вуду и выкопал труп, чтобы использовать части тела в своих ритуалах; кто-то даже утверждал, что высохшую руку мисс Мэгги превратили в «руку славы», с помощью которой якобы можно отпереть любой замок. За долгие годы нашлись даже такие, кто божился, будто видел её самолично, — можно подумать, они одну засушенную чёрную руку от другой отличили бы.

Как-то раз, помню, были мы с Том у Сесиля в парикмахерской, а сидящий в кресле мистер Эванс, покуда Сесиль ровнял ему волосы над ушами, строил предположения. Ему бы только порассуждать, этому мистеру Эвансу! Как и бабушка, он увлекался детективами и сам себя мыслил изрядным сыщиком, хотя единственным расследованием, которое он когда-либо провёл, была попытка распутать историю в одном из журналов.

Мистер Эванс был низкорослый, толстый и лысый, а ещё имел привычку поджимать губы, когда излагал свою точку зрения или порывался раскрыть очередную тайну.

— Вот, скажем, мисс Мэгги зарыла или припрятала где-нибудь дома деньги, а Рыжий об этом узнал.

— Как? — спросил Сесиль.

— Какой-нибудь ниггер что-то об этом пронюхал, да и сказал ему. Ну, знаете, услышал что-нибудь насчёт мисс Мэгги, прикинул, где это может быть, а Рыжий, может, заарестовал его за что-нибудь. Ну, знаете, за какое-нибудь преступление.

— Кого же это он мог арестовать?

— Да ниггера какого-нибудь. Э, да вы меня не слушаете! Не какого-то конкретного ниггера. Просто условного ниггера, гипотетического. И вот этот самый ниггер, чтобы улучшить свои отношения с законом…

— И что же он сделал? — перебил Сесиль.

— Да ничего он не сделал. Он же гипотетический. В общем, этот парень пронюхал откуда-то про деньги да и рассказал Рыжему, где они якобы хранятся, и Рыжий за ними поехал, а денег-то там и не оказалось. Так что он попробовал заставить мисс Мэгги всё ему выдать, но перестарался да случайно её и порешил.

— Если б я был на его месте, — подал голос мистер Кэлхун, обычно молчаливый человек в комбинезоне, — я бы этому гипотетическому ниггеру, который мне насвистел, я б ему рыло-то и начистил. Ему, а не какой-то бедной черномазой старушонке.

— Ну и невыносимый же вы народ, — воскликнул мистер Эванс, великий детектив.

— А до денег-то Рыжий добрался? — спросил Сесиль.

— Не знаю, — ответил мистер Эванс, — но готов поспорить, что да. Может, ему ещё кто-то помог. Баба какая-нибудь. И вот он бросил свой автомобиль и уехал с ней на её машине.

— Зачем бы ему бросать свою машину? — усомнился Сесиль.

— А вот Гарри-то её видел, он и подумал, что по ней его могут узнать, — предположил мистер Эванс.

— Откуда же Рыжий узнал, что он её видел?

— Должно быть, заметил Гарри. Чёрт побери, эту часть я ещё как следует не продумал. Вот если дадите мне день или два…

Кроме этой версии событий имелись и другие. Говорили, будто Рыжий не только задушил мисс Мэгги, но он же и был Душегубом из поймы, как нарекли ненайденного убийцу.

Но эта точка зрения не снискала популярности. Слишком многое говорило против неё. Во-первых, мисс Мэгги никто не истязал и не связывал. Во-вторых, многие считали, что белые в принципе не способны на такую жестокость. А в-третьих, большинство так и пребывало в уверенности, будто истинного виновника линчевали. Доводы касательно того, почему это должен быть Моуз, были проще простого. С его смерти не произошло ни одного убийства, похожего на случившиеся в пойме.

Многие даже полагали, что Рыжий не убивал мисс Мэгги.

Конечно, оставался ряд вопросов. Что делал автомобиль Рыжего у дома мисс Мэгги? Почему Рыжий исчез? Почему его автомобиль нашли в пойме, брошенным посреди чащи?

На все эти вопросы находились ответы. Вроде того, что он нашёл деньги и сбежал куда-нибудь их тратить. Разве не слыхали, как он говорил, что когда-нибудь хочет уехать за границу?

В итоге ни к каким внятным выводам так и не пришли, и наконец это дело стало просто ещё одним «неразрешимым делом об убийстве какой-то негитянки». Никого, кроме папы, оно не беспокоило. Больше волновались о Рыжем.

А вдруг на самом деле его похитил Душегуб из поймы? Может, он отыскал зацепки для установления личности преступника, вот убийца от него и избавился.

И не важно, что Рыжий раньше никак не участвовал в поиске, эта теория всё равно приобрела популярность, равно как и та, что он нашёл припрятанные деньги и рванул в Париж или ещё куда.

Ходил даже слух, будто какой-то из его друзей регулярно получает от него открытки под псевдонимом, а приходят эти открытки из разных дальних стран по всему белому свету. Ещё поговаривали, что на некоторых открытках находят пятна от губной помады — это, якобы, поцелуи, которыми по просьбе Вудро покрывают карточки нежные алые губы его многочисленных подружек по всему миру.

Само собой, поскольку эти открытки предположительно приходили через малые промежутки времени со всех концов земли, история эта звучала не особенно убедительно.

Думаю, то, что папа не пришёл ни к каким ответам, ещё больше усугубило положение. На несколько дней он стал похож на себя прежнего, но расследование застопорилось на находке машины Рыжего, после которой так ничего и не выяснилось.

Всё это тяжёлым булыжником навалилось папе на плечи, и он рухнул обратно в ту мрачную пропасть, на дне которой пролежал столь многие месяцы, но теперь он уже даже и не утруждал себя попытками как-то от нас укрыться, и вскоре бутылки из-под виски показались дома у всех на виду.

Бабушка взялась было брать его в ежовые рукавицы, распекала его так и этак, но это папу ничуть не заботило.

Наконец он совсем перекочевал со своими бутылками в амбар — и словно пропал. Да, он ещё получал какие-то отчисления с парикмахерской, хотя теперь бо`льшая часть выручки отходила Сесилю, и делал кое-какую работу по дому, но пахать приходилось мне, а пахарь из меня был не шибко умелый.

Мы бедствовали, как никогда не бедствовали раньше.

Вдобавок ко всем тяготам фермерской жизни зарядили действительно проливные дожди — сильнее, чем в тот день, когда мы с бабушкой угодили в западню в лачуге Моуза.

С такими ливнями невозможно было хоть как-то работать в поле. Дождь не переставая лил сутки напролёт, вода растекалась по нашим полям, вымывала плодородную почву, уносила с собой растения или прибивала их к земле.

Бабушка сказала, что такого на её памяти ещё не происходило. Видала она, как всё сохнет и уносится ветром, а сейчас надо было пройти через период, когда всё мокнет и размывается.

Дожди обернулись половодьем, и река Сабин вспучилась и разлилась вширь, вода бешено бурлила бурыми пенистыми волнами. Река даже сменила русло, подмывая слабо укреплённые берега, вырывая с корнем и унося течением деревья — порой настолько здоровые, что легко пошли бы на бушприт для Ноева ковчега.