Джо Лансдэйл – Пойма (страница 51)

— Не надо, Джейкоб!

Папа завёл двигатель. Мама позвала:

— Дети! Залезайте в машину! Нельзя оставаться здесь.

Может, она подумала, что наше присутствие утихомирит папу, не знаю. Но мы запрыгнули в машину, и в этот самый миг из дома вышла бабушка. Она оценила положение, немедленно принялась проталкиваться к машине, и папа, едва ли осознавая, что мы едем с ним, с рёвом дал по газам, оставив мистера Сампшена стоять во дворе — растерянного и смирившегося.

Мама бранилась, кричала, умоляла — всю дорогу до дома мистера Нейшена. Папа не произнёс ни слова. Когда он подрулил ко двору Нейшенов, жена мистера Нейшена работала мотыгой в жалком огородике, бо`льшую часть которого смыло вниз по склону недавним дождём.

Сам же мистер Нейшен и двое его сыновей восседали под деревом на колченогих стульях и щёлкали пекановые орехи.

У бабушки начала складываться целостная картинка, и она выдохнула:

— Чёрт возьми…

Прежде чем папе удалось выбраться из машины, мама вцепилась в топорище, но он бережно отобрал орудие у неё из рук, вылез и направился к мистеру Нейшену. Мама повисла у него на руке, но папа вырвался. Он прошёл мимо миссис Нейшен — женщина прервала работу и удивлённо глядела на нас.

Мама опять бросилась за папой, но бабушка её осадила:

— Ладно уж, будь что будет. Тут уж его ничем не остановишь, всё равно как Ахиллеса в погоне за Гектором. Ты ведь знаешь.

Хозяева заметили папу. Мистер Нейшен не торопясь поднялся со стула, просыпав орехи с колен на землю. Выражение его лица было сродни тому, с каким мужчина обнаруживает, что стоит в одной комнате с кучей богомольных тётушек — и забыл застегнуть ширинку.

— Ты какого чёрта припёр сюда это топорище? — спросил он.

В следующий миг стало предельно ясно, зачем папа припёр топорище. Словно пылающая стрела, оно со свистом рассекло горячий утренний воздух и прилетело мистеру Нейшену по башке, туда, где челюсть смыкается с ухом, и звук, который оно издало, был, мягко говоря, сравним с выстрелом из ружья.

Мистер Нейшен рухнул, как сдутое ветром огородное пугало. Папа встал над ним, потрясая топорищем. Нейшен жалобно поскуливал и всплёскивал руками. Двое сыновей двинулись к папе. Тот развернулся и сбил старшего с ног. Младший бросился на него и повалил на землю.

Повинуясь какому-то наитию, я отвесил парню пинка, он отцепился от папы и насел на меня. Но папа был уже на ногах. Запело топорище. Парень тотчас же отрубился, а другой, который всё ещё находился в сознании, принялся улепётывать по огороду на четырёх, как изувеченная сороконожка. Наконец он смог подняться на ноги и сбежал в дом.

Мистер Нейшен несколько раз пытался встать, но каждый раз в воздухе свистело топорище, и он снова обрушивался наземь. Папа колотил мистера Нейшена по бокам, по спине, по ногам, пока не утомился и не отступил, опершись на порядком потрескавшуюся деревяшку.

Когда у папы открылось второе дыхание, он снова взялся за своё. Впрочем, к нему частично вернулись чувства, и он начал охаживать Нейшена не концом топорища, а плоской частью.

Наконец Нейшен перекатился на спину, закрыл руками лицо и расплакался. Папа прервался на полузамахе. Из него вышел овладевший им бес. Я понял, что имела в виду бабушка, когда говорила, что у папы вспыльчивый характер.

Нейшен с явно переломанными рёбрами и разбитой губой лежал, задрав руки и ноги, точно собачка, которая падает пузом кверху, чтобы впечатлить хозяина, рыдал и выплёвывал выбитые зубы.

Папа перевёл дух и сказал:

— У реки нашли Луизу Канертон. Мёртвой. Всю в порезах и связанную, как и все остальные жертвы. Вы со своими балбесами и всей вашей озверелой шайкой только и сделали, что повесили невиновного.

— Ты вроде как должен вершить закон, — отплёвывался кровью Нейшен. — А на такое у тебя полномочий нет.

— Будь мои полномочия хоть сколько-нибудь реальными, я бы арестовал вас за всё, что вы учинили над Моузом, но ничего хорошего из этого бы не вышло. Никто бы тебя здесь, Нейшен, не осудил. Тебя боятся. А вот я не боюсь. Не боюсь! И если ты ещё хоть раз перейдёшь мне дорогу, так я, бог свидетель, убью тебя и каждый день стану избивать твой труп, покуда от него рожки да ножки не останутся. Ты скажи спасибо, что это старое топорище такое непрочное, а то ведь дома у меня и покрепче есть!

Папа отшвырнул раскуроченное топорище, скомандовал: «Вперёд!» Я заторопился к машине. Мама, Том и бабушка присоединились к нам. Мама обвила рукой папину талию, и он ответил ей тем же.

Когда мы миновали миссис Нейшен, женщина приподняла голову и опёрлась на мотыгу. Под глазом у неё сиял свежий фонарь, губа распухла, а на щеке просматривались старые синяки. Она улыбнулась нам.

Бабушка сказала:

— Хорошего вам дня!

Избиение завершилось, мы приехали домой, и папа объяснил мне, кого нашли мёртвым. Я сел на застеклённой веранде, направил взгляд в пустоту и задумался о миссис Канертон. Рядом сидела Том и размышляла о том же самом.

Миссис Канертон была не просто какая-то безвестная несчастная жертва, она была нам знакома и очень нам нравилась. Трудно было поверить, что женщина, которая блистала на вечеринке по случаю Хеллоуина, красивая и окружённая мужским вниманием, лежит теперь у нас в амбаре, завёрнутая в брезент и изрезанная, совсем как те, другие.

Это потрясло нас до глубины души.

Пока мы так сидели, на веранду вышел папа. Протолкнулся между нами. От него разило потом с нотками перегара. Папа сказал:

— Послушайте меня, дети. Я знаю, что вёл себя неправильно. Но можете мне поверить: я завязал. Я вёл себя как идиот. Теперь я твёрдо встал на ноги, и ничто меня уже с них не свалит. Больше ни капли виски или любого другого крепкого напитка, покуда я жив. Слышите?

— Да, пап.

— Первое, что мы сделаем завтра, это приведём в порядок поле, а с послезавтра я снова начну постоянно работать в парикмахерской. Я подал нехороший пример, и мне нечем оправдаться, кроме как жалостью к самому себе. И знаете что? Я ведь уже было подумал — а что, в конце концов, может, Моуз и впрямь был виновен? Не знаю, в чём тут логика, но когда закончились убийства, мелькнула у меня такая мысля.

— У меня тоже, — признался я.

— Вот и порядок. Давайте же снова станем тем, чем нам следует быть. Дружной семьёй.

— Папа, — сказала Том. — А ты теперь снова будешь мыться каждый день, правда?

Папа засмеялся.

— Да, доченька, конечно, буду.

21

Папа сдержал своё слово. Я не видел и не слышал, чтобы он ещё хоть раз притронулся к спиртному. Он вновь вернулся к работе — и в поле, и в парикмахерской. И в скором времени его дух снова наполнил собой дом.

Но в тот самый день, о котором ведётся рассказ, папа нагрел воды и принял ванну на заднем крыльце в нашей ржавой лохани.

Вся остальная наша семья ждала на кухне. Можно было подумать, будто мы ждём воскрешения Лазаря, и готов предположить, что в некотором смысле так оно и было. Потому что в миг, когда открылась задняя дверь и папа вошёл в дом, показалось, что он просто-таки заново родился.

Он выпрямился в полный рост. Подбородок выскоблил до синевы. Кожу оттёр до нежно-розового оттенка. Волосы зализал назад, надел новый свежевыстиранный костюм и держал в руке свою лучшую шляпу песочного цвета.

Папа заключил маму в объятия и поцеловал — горячо и страстно, прямо на наших глазах. Мама и папа всегда были нежны друг с другом, но такого видеть нам ещё не приходилось.

Когда папа и мама разлепились с улыбками на лицах, он надел шляпу и взглянул на меня:

— Гарри, нужно, чтобы ты отправился со мной.

— И я, — сказала Том.

— Нет, малышка. Только Гарри. Он уже почти мужчина, и мне может понадобиться его помощь.

Не передать словами, как много это для меня значило. Я влез с ним в машину, и мы отправились к дому миссис Канертон.

Дверь в дом миссис Канертон была не заперта, но по тем временам в этом не было ничего необычного. Тогда было не то, что нынче, двери часто не запирались на замок — не было нужды.

Папа пошёл осматривать комнаты, а я остался стоять в гостиной и разглядывать книги на полках и всё думал, с каким увлечением миссис Канертон к ним всегда относилась. Некоторые книги из увиденных я уже читал. На миг на душе сделалось ещё тяжелее.

Папа вернулся с осмотра и покачал головой:

— Нигде никаких признаков борьбы. Она просто исчезла. Может, вышла на улицу, и тогда-то её этот тип и похитил, а может, она его знала и сама с ним пошла. И если дело обстоит так, то нам есть из кого выбирать, потому как знала она всех и добра была тоже со всеми.

Мы вышли на задний двор, где миссис Канертон держала машину. Машины не было.

— Ну это уже кое-что, — сказал папа. — Значит, уехала она на своей машине — и либо подобрала этого типа по дороге, либо он выехал вместе с ней.

— Может, Сесиль знает, — предположил я. — Он с ней довольно тесно общался.

— Вот и я о том же подумал.

Мы поехали к парикмахерской. Там был только Сесиль. Он сидел в папином кресле и листал детективный журнал.

Похоже, Сесиль удивился, увидев папу преобразившимся и опрятно одетым.

— А что, Сесиль, не сделаешь ли мне стрижку? — спросил папа, снимая шляпу.

Папин напарник спрыгнул с кресла и метнул журнал на стол, где лежали остальные.

— Всенепременно. Шикарно выглядишь, Джейкоб!

Папа влез на кресло. Сесиль укутал его простынёй, чтобы на неё падали волосы, и приступил к работе. Папа спросил: