Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 240)
Перед тем как закрыть кинотеатр Ловенстейн подошел ко мне и сказал:
— Я им заплачу.
— Да, — кивнул я.
— Ну, вот. У меня хороший бизнес. Сотня в неделю, конечно, тяжко. Но что я сделаю против этих ребят? Я вчера позвонил в полицию, и знаешь, что мне сказали?
— Что?
— Заплати им.
— Прямо так и сказали?
— Да. Как я понимаю, сынок, и у них вся полиция куплена на корню. Ну, может, не вся… но которые надо, те куплены. Они отбирают деньги у честных предпринимателей, и полиция в доле, точно тебе говорю.
Я подумал, наверное, так и есть. Если я хоть чуть-чуть разбираюсь в людях.
В тот вечер я опять проводил Салли домой, а когда вернулся к себе, оказалось, что Берт ждал меня у подъезда. Он сидел на крыльце, а рядом с ним на ступеньке стояла небольшая деревянная коробка.
— Что-то ты припозднился, малыш. Я уже собрался уходить.
— Извини — провожал Салли.
— Хорошо. У тебя есть подружка. Рад за тебя.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал я.
— Это ведь та, о которой ты мне рассказывал?
— Да. Но все не так, как ты думаешь.
— И как же?
— Никак. Если бы ей не было страшно ходить одной, она бы и не посмотрела в мою сторону. То есть она всегда милая и приветливая, но, черт… ты сам знаешь, Берт. Где я, и где эта куколка? Умная. Учится в колледже, на вечерних курсах.
— Да ну?
— Знает всякие умные слова.
— Симпатичная?
— Очень.
— Умная и симпатичная. Это славно, сынок. Такую нельзя упускать. Ты уж постарайся. И пусть все у вас будет. Ты заслужил.
Я указал взглядом на деревянную коробку.
— Что там?
Он похлопал ладонью по крышке:
— Ты знаешь.
— Да, знаю.
— Я тут поспрашивал по округе. Эти парни, что к вам приходили, отжимают себе территорию и отстегивают полицейским какую-то часть, чтобы те их крышевали. Банда у них небольшая. Пять человек, как я тебе говорил. Они тут недавно, но за дело взялись всерьез. И пока они еще толком и не развернулись. И знаешь, что я тебе скажу? Дай им волю, они развернутся так, что мало не покажется.
— Ясно, — сказал я. — Всего пятеро.
— Пятеро это не так уж и мало.
— Согласен. Мистер Ловенстейн говорит, он будет платить.
— Очень правильное решение. Самое мудрое. Но должен сказать, пройдет месяц, может, два, и одной сотней долларов он уже не отделается. Они потребуют пару сотен, а потом и все три. Выдоят из него все, что можно, а потом приберут к рукам сам кинотеатр. Они так и делают. Уже завладели кондитерской на углу. Очень скоро они отожмут и соседние заведения, а потом — весь квартал. А там, глядишь, замахнутся и на район. Такие люди никогда не уймутся. Им всегда всего мало.
Мы помолчали. Потом Берт поднялся:
— Ладно. Пойду я домой. А то сказал Мисси, что уйду ненадолго, а получилось надолго.
— Она видела коробку?
— Нет. Я постарался, чтобы она ничего не заметила. Она знает только, что я в свое время пошел по кривой дорожке, но потом завязал и устроился киномехаником, чтобы зарабатывать честным трудом. Она не знает о нас с тобой и о том, что нас связывает. Она тебя любит, говорит, ты славный мальчик. Она не знает, что в этой коробке. Коробку я оставляю тебе, но ты ее не храни. Избавься от греха подальше. Чтобы я ее больше не видел. Те парни, которые тебе нужны, живут в конце улицы. Кэриа-билдинг[59]. Последний этаж.
— А почему это здание так называется? — спросил я.
— Без понятия. Но они не такие уж важные шишки, чтобы завести себе телохранителей или вроде того. Их пока пятеро, а как будет дальше — не знаю, но они явно намерены расширяться.
Я кивнул.
— Ловенстейн звонил в полицию, — сообщил я.
— Можешь не говорить, что из этого вышло, я и так знаю. Не отчаивайся, сынок. Держи хвост трубой. И запомни: есть и другие кинотеатры, другие девчонки и другие города. Мой тебе совет — выкинь эту коробку в канаву и уезжай отсюда.
Он хлопнул меня по плечу, сунул руки в карманы и, прихрамывая, ушел. А я еще долго стоял на крыльце и смотрел ему вслед.
Потом я поднялся к себе, лег в кровать прямо в одежде и туфлях. И поставил коробку рядом.
Я помнил, как мой отец приводил домой своих женщин и делал с ними всякое-разное. Совсем маленький, я все это видел из своего закутка в той же комнате.
Женщины приходили к нему постоянно, но ему все было мало. Когда они уходили, он укладывал меня к себе в постель и делал со мной почти то же, что и с ними. Ему нравилось меня трогать. Он говорил, это нормально и правильно. Но я не считал это правильным. Мне было противно и страшно.
Однажды я ему так и сказал, что это неправильно, нехорошо, и он прижал меня грудью к раскаленной печной решетке и держал, не позволяя вырваться. Я кричал так, что сорвал голос, но в том доме, где мы тогда жили, никто не пришел мне на помощь. Никому не было дела.
Никому, кроме Берта. Берт с Мисси тогда жили неподалеку от нас. Он только-только устроился киномехаником, я приходил к нему в кинотеатр, и мы с ним разговаривали обо всем. Он разрешал мне сидеть у него в кабине хоть целый день. Однажды он увидел кровь у меня на рубашке, когда ожоги еще не зажили. На коже была корка из струпьев запекшейся крови, которая трескалась и кровоточила. Временами так сильно, что промокала рубашка.
Так Берт все и узнал. Он спросил, где я обжегся, и я рассказал ему правду. Я распахнул на груди рубашку, чтобы ему показать. Отметины от решетки были четкими, словно татуировка.
Берт был знаком с моим отцом. Он говорил, отец выполнял кое-какую работу для определенных людей из нашей округи, и их Берт тоже знал. Работу, связанную с тем, чтобы махать кулаками, а иной раз и с чем посерьезнее.
До того разговора с Бертом я и понятия не имел, чем занимался отец. Я не спрашивал у него, где он работает. Мне было неинтересно. Когда он уходил по делам и я оставался дома один, это было самое счастливое время. Я любил ходить в школу — куда угодно, лишь бы подальше от отца, — но, как уже говорил, мне пришлось бросить учебу.
Я рассказал Берту, как все было в тот вечер, когда отец меня обжег. Он ворвался в мою каморку и попытался меня пощупать. Я его оттолкнул. Я был уже не малыш. Я стал старше, сильнее, но где мне было тягаться с отцом. Он повалил меня на кровать и сделал все, что хотел. Он всегда получал, что хотел. В тот раз было по-настоящему больно. Он сказал, что будет еще больнее, если я стану рыпаться. Сказал, все закончится очень печально. Как с Дорис. Так звали мою маму. Я уже давно подозревал, что с ней произошло что-то плохое — она не просто сбежала, как всегда говорил отец, — но отныне я точно знал, что мои подозрения были оправданы. И я знал, кто это сделал.
Когда все закончилось, он подтащил меня к печке. Заставил смотреть, как он разжигает огонь, и как только решетка нагрелась, прижал меня к ней. Сказал, это будет мне уроком.
Я не хотел жаловаться и ныть, но когда Берт спросил, откуда ожоги, я все ему рассказал. Не потому, что ждал сочувствия, а потому, что был зол. На себя. Я думал, со мной что-то не так. Что я какой-то испорченный, раз отец так со мной поступает.
— Дело не в тебе, сынок. Дело в нем. Это он испорченный, а не ты.
— Я его убью, — выпалил я.
— Тебе с ним не справиться, — сказал Берт. — Я знаю, кто он и чем занимается. Он хуже, чем я о нем думал, и тебе с ним не справиться. Он тебя просто сотрет в порошок. В прямом смысле слова.
Я заплакал.
Берт приобнял меня за плечи и произнес:
— Все хорошо, сынок. Все будет хорошо.
Так и вышло, что я перебрался к Берту. Они с Мисси как раз переехали из квартала, где мы тогда жили с отцом, в собственный маленький домик. Но не то чтобы очень далеко от нашего дома. Отец узнал о моем побеге к Берту и узнал, где он живет. Он пришел к нам с еще одним парнем — коротышкой с сияющим лысым черепом. Этот отцовский приятель был не из тех парней, кто носит шляпы. По тем временам то была редкость: мужчина без шляпы.
— Я пришел забрать сына домой, — заявил отец.
Они с тем лысым парнем стояли на крыльце. Берт открыл саму дверь, но не отпер дверь с сеткой. Он держал в руке свой автоматический пистолет, пряча его за дверной рамой, чтобы с улицы было не видно. Я стоял в глубине гостиной, и меня тоже не было видно с крыльца. Но я смотрел на отражения отца и его приятеля в зеркале на стене.
— Он не хочет домой, — сказал Берт. — Считай, он взял отпуск.
— Я его отец. Ему придется уйти со мной.