Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 223)

— Словно бы истина пытается выбраться на свободу?

— Ну да, — ответил Гэвин. — Примерно так. Получалось, что мой примитивный мозг понимал ее, однако мозг логический не мог с ней справиться. Словно бы ответ находится на виду, но мой ум не может дотянуться до той полки, на которой он стоит.

— O, кажется, я понимаю. Думаю, и ты сам понимаешь это. Наши умы уже знают, что именно находится на этой полке, однако не хотят тянуться к этому знанию и брать его. Не хотят принимать истину. Понимаешь, Гэвин, я думаю, что мы видели междумирье.

— Междумирье? — переспросил он, однако она понимала, что вопрос этот является чисто риторическим. Гэвин прекрасно знал, что именно она имеет в виду. Знание это было в его глазах.

— Говоря фигурально, — продолжила она, — мы как будто бы сумели найти табуретку и дотянуться до этой полки. Что, если в нашем подсознании существует некая трещина, которая позволяет нам время от времени из того, что мы воспринимаем как собственную жизнь, попадать в некий кошмар. Реальный. Не в сновидение с его логикой, но в подлинно существующее место, которое мы воспринимаем как кошмар, но тем не менее более чем реальное. В межпространственную дыру, как ты сам предполагал. И мы иногда проходим сквозь нее, как те люди и твари, которых ты видел в своем видении. Не по собственному выбору, но случайным образом. Дыра находится здесь, здесь же нужное видение и нужное время, ну и мы падаем в нее. Или нас затягивает в нее.

— Ну да, — проговорил Гэвин, на ходу подхватывая ее мысль, в самом деле ощущая ее. — Нас затягивает в нее. Наш мир, в котором мы лежим в постели, сделался теперь сновидением, и мы не можем вернуться в него. Дыра закрывается, или же мы просто неспособны найти ее. Быть может, в нашем старом мире мы принадлежим к тем, кто неожиданно умирает во сне. Но что касается нас нынешних, — нас, находящихся в этом измерении, — мы остаемся здесь и переживаем все, что выпадает на нашу участь, и другая наша суть подлинно умирает. Так сказать, выходит, что мы покинули дом родной.

— Именно, — согласилась Амелия. — Эти твари, чудовища, которых люди видят в кошмарах… Возможно, они и в самом деле видят их. Иногда издалека. Видят, а потом спящий возвращается туда, где ему положено быть. А иногда и не возвращается. Кстати, все может происходить и наоборот. То, что существует на той стороне, просачивается в наш мир в виде каких-то космических помоев.

Гэвин прервал ее прежде, чем она успела продолжить.

— И мы, все люди, плывшие на том корабле, все прочие, кто попал сюда, пилот самолета, все мы попали в одну и ту же дыру. Мы видели во сне разное, но попали в нее и теперь видим один и тот же сон. Некоторым из нас снился корабль, и вот, все мы на борту, и корабль проваливается в эту самую дыру. То же самое произошло с самолетом, другими кораблями, собачьими нартами. Например, кто-то, исследователь например, кто-то катит по льду в запряженных собаками нартах, ставит ночью свою палатку и засыпает. И во сне проникает в другое измерение, попадает со своими собаками сюда, в это измерение. Порождения фантазии обретают плоть и кровь, потому что он в своем сне прошел в межпространственную дыру. То есть все мы, общими усилиями уснули себя в другую реальность. Мы провалились в собственное подсознание и не можем вырваться из него. Все мы попали в одну яму по другую сторону дыры.

Амелия помолчала, прежде чем заговорить.

— Так оно и есть, насколько это можно объяснить. Я чувствую это нутром. И в этом мире присутствуют не одни эти звездоглавы, но и нечто обладающее великим интеллектом. Нечто, пребывающее возле дыры в наших сновидениях, дожидаясь того, как кто-то или что-то проскользнет в нее.

— С какой целью?

Задумавшись на мгновение, Амелия произнесла:

— Получается так, словно мы переживаем некую извечную истину, и ужасно в ней то, что она непривлекательна… Это место, куда мы приходим страдать. Существующая в нашем разуме разновидность ада, только обретшая плоть. Христианский ад может не оказаться христианским, однако он не обязательно миф. И в нашем случае на той стороне не огонь, а лед.

— Но, быть может, сон способен и увести нас отсюда, — проговорил Гэвин.

— Ты считаешь, что способен это сделать?

Гэвин покачал головой.

— Нет. Я чувствую, что ход в обратную сторону закрылся, и никакое сновидение не откроет его. Сон всего лишь делает тебя восприимчивым, когда ход открыт, так я считаю. Здешними сновидениями этот интеллект, как ты сказала, всего лишь загоняет тебя внутрь. Он хочет нас по какой-то причине, однако причина эта отнюдь не рациональна.

Амелия рассмеялась.

— Это неразумно.

— Потому что не подпадает под наше понимание логики. Оно хочет того, чего мы не можем понять. Чего-то, не имеющего совершенно никакого значения в нашем понимании. Полная безнадега.

— Этот интеллект посылает нам те знания, которые угодны ему, — продолжила Амелия. — И только потому, что они наполняют нас ощущением поражения. И еще — кто может сказать, что это знание подлинно? Оно может быть рождено его силой. Оно поражает разум, заставляет тебя представлять именно то, что нужно ему. Ты можешь в известной степени контролировать его, но, чем ближе подходишь к нему, a сейчас оно, наверное, у нас под ногами, тем крепче становится его сила. Мы должны решить не позволять ему побеждать нас негативными мыслями и неприятными откровениями, потому что все они могут оказаться проекциями, а не реальностью.

— Ну, хорошо, — проговорил Гэвин. — Хорошо. Мы не сдадимся, не позволим ему победить.

Немного передохнув, они против желания уснули. На них навалился сон — тяжелый, подобный наркотическому. Они пытались сопротивляться, но сон победил, и они все равно уснули и видели сновидения. Им виделась великая тьма, поднимавшаяся, чтобы окутать их, поглотить, утащить вниз, разжевывая плоть и высасывая души, утягивая эти малые искорки жизни в жуткую вечность, куда более страшную, чем тот мир, в котором они находились.

Проснувшись, они не увидели другого решения своей проблемы, кроме как продолжать поиски, намереваясь найти и убить эту тварь, которая копошилась в их мозгах. Таков был план: найти и убить. У них были при себе пистолет и топор, кроме того, у Гэвина в кармане лежала ракетница с ракетами к ней. Они намеревались сопротивляться, a это означало, что шанс у них все-таки есть.

Перед ними лежала неправильная путаница извилистых коридоров, местами ее пронзали столбы света, пробивавшиеся сквозь прорехи в кровле, и солнце тогда озаряло стены и залы, позволяя видеть их внутренность. Выбрав один из ходов, они последовали по нему. Ход сделался узким и низким, так что для того, чтоб выбраться из него, им пришлось какое-то время ползти на руках и коленях, пока тоннель не привел их в просторный зал. Запах, подобный вони всех смертей и тлена, хлынул навстречу им горячей и удушливой струей. Захваченного им Гэвина вырвало на стенку.

— Надо было обойти это место, — проговорил он, утирая рот.

— Как бы не добавить к нему, — высказалась Амелия.

Закутав шарфами носы и рты, они последовали дальше. Широкий поначалу коридор стал сужаться. Трупная вонь становилась сильнее. Они вновь попали в тесные ходы и продолжили путь, не ища ничего в частности, но просто исследуя.

Наконец они пришли к большому провалу, широкому, глубокому и полному зловония, однако освещенному падавшим сверху сквозь трещины светом. Над ямой, на шарфе, привязанном к какому-то сухому шлангу, висела женщина, облаченная в брюки хаки и кожаную куртку. Она была в летном наряде, на голове оставались очки, на черепе туго сидел кожаный шлем с наушниками. Кожа ее пожелтела, шея вытянулась. Плоть уже начинала гнить, разложению способствовал горячий пар, поднимавшийся из ямы под ее ногами. Ноги женщины болтались над вонючей пустотой, один ботинок уже соскальзывал с разложившейся ноги, готовясь упасть в яму.

— Летчица, — прокомментировал Гэвин. — Иначе быть не может. Каким-то образом она добралась досюда, и испытание оказалось ей не по силам. Она чувствовала то же самое, что и мы, ощущала это мерзкое присутствие, эту силу… Рядом с ней не оказалось человека, способного поддержать ее, поделиться силой. Она была одна, и она вышла из игры.

Кивнув, Амелия заглянула в яму.

— А это что?

Света было уже слишком мало, только над головой еще кое-где светились золотые щели, так что, вставив патрон в ракетницу, Гэвин выстрелил вниз. Ракета вспыхнула ярким светом, потом ударилась обо что-то и рассыпалась красными искрами. Яма была полна почерневшего мяса, гнилых потрохов и всякой требухи.

Лицо Амелии медленно побелело.

— Что такое? — спросил Гэвин, глядя на нее в разгоревшемся свете ракеты.

— Я прикинула ситуацию, Гэвин, и она хуже, чем мы предполагали. Это не здание. И это не город. И над нашими головами не трубопроводы, а вены или артерии. Там, внизу, — послед. Мы находимся внутри высыхающего трупа. Огромного такого моллюска. Разве ты этого не видишь, Гэвин? Там, внизу — матка… звездоголовые твари, они рождаются здесь. Погляди вокруг… здесь нет никаких коридоров. Мы шли артериями, через камеры для органов. Пусть они и не человекоподобны, однако в них помещаются органы. A это — родовой канал, а там, внизу, матка. Кости мы видели снаружи, они извергнуты из пищеварительной системы, выброшены наружу, на землю, где время и холодные ветры высушили их. Кости людей и всяких прочих созданий, закончивших здесь свою жизнь. Эти звездоголовые, они соединяются и растут, на какой-то стадии отвердевают и более не разъединяются, после чего рождают потомство и умирают, оставляя эти раковины.