Джо Лансдэйл – Кино под небом (страница 31)

В итоге у нас наступало обезвоживание, и мы становились похожими на пластик телесного цвета, натянутый на проволочный каркас.

– Я думаю, – сказал Глашатай, когда мы закончили упражнения и сидели, прислонившись спиной к грузовику, – в любом месте, где много деревьев, травы и живности, как здесь, должна быть вода.

Я не был в этом уверен. И не удивился бы, если, подойдя к ручью, обнаружил, что это цветное стекло или рябящий целлофан.

Во время разговора мы смотрели на могилу Сэма, рассматривали его торчащие из земли лодыжки, ступенчатый колпак, надетый на ступни, и вдруг замолчали, словно стали частью коллективного разума.

– Я мог бы, по крайней мере, произнести над ним несколько слов, – сказал Глашатай.

– И с кем бы ты, черт возьми, разговаривал? – спросил Боб. – С Сэмом? Ему уже на все плевать. С Богом? Лично я не очень люблю этого сукина сына. Не любил бы, даже если б верил, что он, она или оно существует.

Я этого не сказал, но был солидарен с Бобом. Как и посетители автокинотеатра, Бог был в моем черном списке. Во время нашего пребывания в «Орбите» я уже попробовал обращаться к религии, и это не принесло мне ничего хорошего.

Я решил, что если Бог есть, то он жестокий сукин сын, раз допускает такое. Тем более что он утверждал, что его имя является синонимом любви. Мне казалось, что он не более чем небесный Джек-потрошитель, улыбающийся и говорящий, что любит нас, одной рукой предлагающий нам, своим блудницам, вознаграждение, а в другой держащий блестящий острый нож, которым удобно выпускать кишки.

– Не знаю, во что я верю, – сказал Глашатай, – но я чувствую, что должен сказать этому парню несколько слов, потому что он – человек. Неважно, буду я говорить с ветром или просто с самим собой. Я похоронил его не лучшим образом, поэтому это меньшее, что я могу для него сделать. И кто знает, если где-то есть Бог, то, может, он меня услышит.

Глашатай говорил так тихо и торжественно, что казалось, будто на заднем плане звучит органная музыка. Думаю, Боб был впечатлен речью Глашатая не меньше, чем я, поскольку не сказал ничего грубого, хотя сквернослов был тот еще. В горле у меня зашевелился комок, похожий на покалеченную лягушку, пытающуюся спуститься по склону.

Глашатай подошел к могиле и посмотрел на ступенчатый колпак. Поднял его, посмотрел на ступни Сэма, положил колпак на место, вздохнул, и перевел взгляд на джунгли.

– Я здесь, чтобы сказать несколько слов об этом человеке, но ничего особенного мне не приходит в голову. Я не очень хорошо знал этого бедолагу, но, насколько могу судить, он был самым тупым сукиным сыном, который когда-либо жил на этом свете. Все-таки он был человеком и заслуживал большего. Мне жаль, что я не смог похоронить его как следует, не смог уложить его ноги, но я затолкал его задницу в могилу, и это было нелегко. Надеюсь, он покоится с миром. Мне очень жаль его жену, Мейбл. Она была не лучше и не умнее его, насколько я могу судить, возможно, даже глупее. Но я думаю, она старалась, как могла. Как и все мы. Она осталась в автокинотеатре, сгорела под обломками палатки, если вам это интересно. И послушай, Бог, если ты где-то там, как насчет того, чтобы немного облегчить нам жизнь? Угомонись. Все и так хреново, и если кто и может навести порядок, так это ты. Верно? Слышишь, что я говорю? Дай нам хоть какой-то знак, что все будет хорошо. Мы были б очень благодарны. Ладно, все на этом. Аминь.

Глашатай направился обратно к грузовику, и не успел он дойти до него, как джунгли расступились, и из них вышел отвратительный красно-синий динозавр, который, вероятно, был детенышем тираннозавра или кем-то вроде его двоюродного брата.

Кем бы он ни был, он стоял на большущих задних лапах и две маленькие передние держал перед собой, как бы умоляя. Морда состояла почти из одних зубов.

Зубастик деликатно понюхал воздух, подбежал к могиле, щелкнул своими большущими острыми зубами и, почти не жуя, проглотил ступенчатый колпак вместе со ступнями Сэма.

Через мгновение он закашлялся и выплюнул колпак, который теперь напоминал комок алюминиевой фольги. Когтистой лапой Зубастик выскреб Сэма из могилы, как курица выскребает червяка из грязи, наклонился и вгрызся в его тело. Быстро вращая головой, принялся заглатывать старика с таким остервенением, что куски Сэма летели из его пасти на траву.

Закончив трапезу, Зубастик окинул нас взглядом, словно оценивая прилавок с десертами.

Мы замерли. Даже скалы не могли быть такими неподвижными.

Зубастик издал рык, от которого качнулся грузовик, а затем начал разворачиваться в сторону джунглей.

К нашему облегчению, он следил за своим весом.

Но не успел он сделать полный разворот, как замер, повернув голову в сторону. Своим видом он походил на пациента, который только что почувствовал у себя в заднице смазанный вазелином палец врача. Затем, рыкнув, Зубастик наклонился вперед и издал чудовищный пук, напоминающий корабельный гудок, только с множеством тональных градаций.

Когда пук смолк, Зубастик, приняв еще более довольный и умиротворенный вид, удалился в джунгли и скрылся из виду.

После минутного молчания Боб произнес:

– Ну что ж, Глашатай, надеюсь, это был не тот знак от Бога, которого ты ждал.

3

Мы ехали некоторое время, и наконец Глашатай, выглядевший очень расстроенным, свернул к обочине, остановился и заглушил мотор.

– Что случилось?

– Сэм, – ответил он. – Не могу выбросить его из головы.

– Блин, ты же его похоронил, не так ли? Ты же не виноват, что у тебя был только ступенчатый колпак. А тот динозавр даже отдал ему музыкальный салют после того, как съел. Завтра Сэм уже будет удобрять землю. Что может быть лучше?

– К черту Сэма. Я говорю о себе. Не хочу, чтобы меня вот так вот закопали рядом с дорогой.

– Ты же еще не труп, Глашатай.

– Но я могу им стать, и мне не хочется оказаться в какой-нибудь траншее рядом с шоссе, где меня кто-то может откопать и съесть.

– Если кто-то тебя не откопает, о тебе позаботятся черви, поэтому какая разница? Может, мы просто оставим тебя там, где ты лежишь, и избавим динозавров от необходимости копать.

– Как мило. Я тут душу изливаю, а ты смеешься. Не хочу, чтобы меня оставили рядом с дорогой. И не хочу, чтобы меня похоронили рядом с ней.

– Возможно, мы сможем организовать тебе вознесение прямиком на небо.

– Я хочу, чтобы меня довезли до конца шоссе.

– Продолжай ехать, и если у нас не кончится бензин, твое желание исполнится. Тебе даже не придется умирать. Кстати, ты следишь за расходом бензина? Либо эта машина сверхэкономичная, либо датчик сломан.

– Забудь об этом клятом датчике и расходе бензина, я говорю серьезно. Если я «крякну», ребята, постарайтесь довезти меня до конца шоссе. В этом есть что-то, что мне импонирует. Мне нравится идея доводить дело до конца. Если меня там съест динозавр, так тому и быть.

– Глашатай, если ты помрешь, будет уже неважно, что в конце шоссе стоят пятьдесят голых сиськастых девок, готовых сосать твой член до тех пор, пока у тебя яйца не сдуются. Ты все равно будешь мертв.

– Обещай мне, что, если со мной что-то случится, ты проследишь, чтобы меня довезли до конца шоссе и похоронили.

– Ладно.

– Что «ладно»?

– Если тебя убьют, я прослежу, чтобы тебя довезли до конца шоссе и похоронили. Ну, или кремировали, или еще чего-нибудь.

– Не надо кремировать, мне это не нравится.

– Уже пробовал?

– Просто похорони меня. Я дам тебе такое же обещание, если хочешь.

– Если со мной что-то случится, брось меня в кустах. Мне уже будет все равно.

Ехавший в заднем отсеке Боб приподнялся, постучал локтем по стеклу, и жестом спросил, почему мы остановились.

Глашатай махнул ему рукой, завел двигатель и выехал обратно на шоссе.

– С Бобом я тоже поговорю об этом, – сказал Глашатай. – Думаешь, он меня поддержит?

– Кто его знает, – ответил я.

В конце концов, мы съехали на какую-то поляну справа от шоссе. На ней росла невысокая трава, и я решил, что там пасется много живности. Вдали виднелось большое голубое озеро. Или то, что походило на озеро. Я все еще чувствовал себя как на съемочной площадке. Реальность не вызывала у меня доверия.

Свернув с шоссе, Глашатай поехал по траве, и, казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до озера. Припарковавшись примерно в шести футах от него, Глашатай выпрыгнул, лег животом на берег, сунул лицо в воду и принялся пить.

Это была настоящая вода.

Я открыл дверь и попытался выбраться наружу, но расстояние до озера для меня было слишком большим, как и слишком большой была нагрузка на ноги.

Я сидел и ждал, когда Глашатай закончит пить. Если б у меня во рту была хоть капля влаги, я бы изошел слюной.

Напившись, Глашатай подошел и вытащил меня из грузовика. Трава была довольно мягкой, и я обнаружил, что могу передвигаться по ней без особой поддержки с его стороны.

– Я не мог ждать, – произнес Глашатай. – Извини.

– Я сделал бы то же самое, – сказал я.

Вода была прохладной и сладкой, и вскоре Глашатай подтащил ко мне Боба, а потом мы все втроем лежали на животах и пили. Я перебрал первым. Меня вырвало водой и сардинами, а сразу после этого Боба и Глашатая.

Закончив блевать, мы снова принялись пить, на этот раз медленнее, а когда закончили, то сняли с себя все, что на нас было надето, и вошли в воду. Причем мы с Бобом заползли на четвереньках, словно два бледных аллигатора.