Джо Лансдэйл – Кино под небом (страница 26)

Я помнил, что нельзя смотреть на горелку без очков, поскольку искра могла попасть в глаза. И мне не хотелось наблюдать за работой Сэма без очков. Мне было больно смотреть, как он щурится от яркого света пламени. Я перевел взгляд на черноту, но она была слишком мрачной и одновременно притягивающей, поэтому я отвернулся и посмотрел на забор, заднюю часть и крышу палатки. Еще мне была видна верхняя половина одного из экранов, и я попытался смотреть фильм, «Ночь живых мертвецов». Но он показался мне слишком похожим на реальность, и я уже знал все диалоги наизусть. Закрыв глаза, я попробовал ни о чем не думать, но в голове было слишком много всего. Мне стало интересно, чем занят Боб, и что он чувствует, сидя там, в автобусе, в ожидании сигнала. А еще, действительно ли он сможет выпрыгнуть. Я представил, что, возможно, он уже развернул автобус в сторону палатки, смотрит на эмблему и ждет нашей ракеты. Боже, я очень надеялся, что автобус заведется.

Потом я перестал думать об этом. Вспомнил Рэнди и Уилларда и испытал жалость – то чувство, которое боялся, что утратил. На глаза навернулись слезы. Возможно, по Рэнди и Уилларду.

– Уже скоро, – сообщил Сэм.

Нет, эти слезы не по Рэнди и Уилларду, – подумал я, они по всем добрым снам, что мне снились, по всем добрым богам, которые не существуют, по всему хорошему, что есть в человеке. Да, именно это я оплакивал – человечество. Дело в том, что человек вовсе не является добрым. Но потом я понял, что все это туфта, и что я плакал по себе. Плакал от одиночества и разочарования. От осознания того, что я смертен, что вселенная – это темное, пустое место, а жизнь – всего лишь поездка на карусели. И от того, что, когда звук колокола сообщает о завершении поездки, ты спешиваешься и делаешь шаг в никуда. А потом все заканчивается, все, что было, заканчивается, и тело, и душа, будто их и не было вовсе.

Даже боги низкобюджетных фильмов существовали только в моих снах. А может, это вовсе не боги, а некая форма жизни, достаточно развитая, чтобы занять место богов. Инопланетные кинематографисты. Молодые пришельцы, устроившие занятную аварию с помощью своего «набора юного химика». Или просто моя потребность видеть причину и замысел там, где ничего подобного не было. Я отчаянно желал, чтобы существовали боги и магия, даже если они были плохими.

– Берегись! – закричал Сэм.

Я повернулся, посмотрел вверх и увидел, что колонна начала падать, увлекая за собой свои молнии.

– Пускай ракету, – сказал он.

Я вытащил ракетницу, поднял и выстрелил под углом, поскольку не знал, какой высоты наше небо. Ракета светилась красивым красным светом на фоне темноты и пучков синих разрядов. Бросив ракетницу, я побежал к ограде, Сэм сипло дышал у меня за спиной. Не успели мы добраться туда, как эмблема рухнула, оторвавшись от молний, словно они были волокнами жевательной резинки, не выдержавшими сильного натяжения. Эмблема с грохотом упала на палатку. Какое-то время раздавалось потрескивание и шипение, от которых было больно ушам, а по всему телу распространился жар, затем полетели обломки, и свет прожекторов погас.

Я ухватился за ограду, подтянулся и сел на нее. Из-за молний в небе по-прежнему было достаточно светло, и я увидел, что Боб запоздал со стартом, но был уже близко. Старый автобус скулил, как непослушный ребенок, фары светили, словно миниатюрные солнца. Он со скрежетом врезался в палатку, и раздался взрыв. Огненный вихрь пронесся через весь салон, выбил окна, закрутился вокруг крыши, и распахнул заднюю дверь. Из проема вылетел всевозможный мусор, включая койку с привязанным к ней телом Мейбл. Койка, вращаясь, заскользила по асфальту и врезалась в «фольксваген», отскочила обратно к горящему автобусу. На полпути до него прекратила вращение, и замерла, дымясь, словно дешевая сигара. Одеяло частично оторвалось, и искусственная кисть Мейбл, сделанная из водопроводной трубы, выпала из-под нее на землю, и теперь лежала там, словно окоченевший белый паук, неспособный двигаться. Открытки с рецептами тоже высыпались из-под одеяла. Некоторые обгорели, и от них остались лишь почерневшие клочки.

Я увидел Боба. Он выпрыгнул. И теперь, хромая, шел в мою сторону. Он был все еще в шляпе, а в руках сжимал дробовик. Мне хотелось ликовать, но не успел я порадоваться, как обломки зашевелились, доски приподнялись и упали, и из руин восстал Попкорновый Король. Он был черным с головы до ног. На голове, там, где было попкорновое ведерко, теперь, словно перышко на феске, трепетал язычок пламени. Верхнюю грудь пронзила доска. Из плоти торчали осколки стекла. Он выглядел очень расстроенным и смотрел прямо на меня.

Верхней правой рукой он вытащил доску из груди и отбросил прочь. Затем двинулся из руин в мою сторону.

– Валим отсюда! – заорал Боб. – Бежим!

Но я застыл на месте, глядя на приближающегося Короля. Он двигался медленно, пошатываясь. И больше не испускал синее свечение. Скорее напоминал плохой акробатический номер, где маленький парень сидит на плечах у большого.

Король открыл рот и кашлянул дымом. Упал на колени, и татуировки стали стекать с него, словно расплавленные лакричные сладости, образуя на земле темную лужу. Затем повалился лицом вниз и замер.

Я слез с ограды и подошел к нему. Слышал, как Сэм зовет меня, чтобы я помог ему перелезть через ограду, и спрашивает, что случилось. Слышал, как Боб кричит, чтобы я убегал, но я не обращал внимания ни на того, ни на другого.

Наклонившись к Королю, я прошептал:

– Рэнди?

Голова слегка шевельнулась. Единственный глаз смотрел на меня. Но я не понимал, брезжит ли в нем узнавание, или это просто растерянность. Изо рта у него выпал зуб, звякнув об асфальт. Следом вытекла небольшая лужица рвоты, в которой плавало зернышко попкорна; глаз в нем был мертв и затянулся пленкой.

– Ешь и будь накормлен, брат мой, – произнес верхний рот Короля.

– Я так не думаю, – сказал я.

– Отказывать больному, – произнес Король, на этот раз своим нижним ртом. – Это чертовски дурной тон.

Он осторожно опустил голову лицом в рвоту. Голова была повернута так, что мне было видно его единственный глаз. Король разжал верхнюю левую руку, и в ней лежал смятый бумажный череп.

– Второсортные материалы. Второсортные эффекты, – послышался голос Рэнди. – Я бы из подручных материалов сделал лучше.

Глаз закрылся. Попкорновый Король был мертв.

А вот Мейбл нет. Примерно в это время раздался ее крик.

4

Обернувшись, я увидел, что Сэм, услышав крик Мейбл, перелез через ограду и подбежал к ней. Боб опередил его и стал срывать с нее дымящееся одеяло. Затем они обхватили ее руками и подняли, а Сэм сказал:

– О, сладенькая, а я уже думал, ты дала дуба. Отправилась к Иисусу.

В здоровой руке Мейбл сжимала одну из открыток с рецептами. Она посмотрела на нее в свете горящей палатки и сверкающих на небе молний.

– Салат «Полька», – прочитала она. – Получается вкусно, если делать из молодых побегов. Либо можно заменить их на джонсонову траву.

Я пошел было к ним, но остановился. Обитатели обеих парковок выходили из теней на свет гигантского костра и двигались в нашу сторону. Более отталкивающей толпы я еще не видел. Зрители Парковки А лишились своих фильмов, и обе парковки остались без своего Короля и попкорна.

Сэм с Бобом увидели, куда я смотрю, и развернули Мейбл так, что все были обращены лицом к толпе. Я вытащил из-за пояса пистолет и, держа его у бедра, направился к остальным.

Боб с Сэмом осторожно опустили Мейбл на землю. Та села и стала читать рецепт салата «Полька», кивая при этом головой.

– Это еще не конец, – сказал Сэм. – Это никогда не закончится.

– Король, – вырвался из толпы крик. – Король!

Затем толпа бросилась на нас. Я услышал, как грохотнул дробовик Боба, тоже сделал один выстрел и промазал. И это в толпе! Тоже мне, Джек-меткий стрелок. Потные, разгоряченные тела навалились на меня, и я сильно ударился о землю. Кто-то выругался мне в лицо, а какой-то умник выкрутил пистолет из руки и ударил меня им. Скажем так, это довольно унизительно, когда тебя бьют твоим же пистолетом. Затем толпа погнала меня по парковке, мутузя руками и ногами. В какой-то момент я перестал чувствовать боль и погрузился в приятное, уютное беспамятство.

Но длилось оно недолго.

Обитатели Парковки А развели более крупный и яркий костер из дымящихся досок торговой палатки, так чтобы хватало света для работы. И у них еще осталось достаточное количество пиломатериалов для готовки и строительства.

А строили они кресты.

Они извлекли гвозди из обломков, кто-то принес молоток. Нас раздели догола, положили на кресты и распяли. Было уже больно, но когда они опустили наши кресты в лузы, в которых раньше находились сваи палатки, вот тогда пришла настоящая боль. Я затрясся всем телом, а зубы стиснул так, что мне показалось, будто из них вот-вот брызнет кровь.

Люди из толпы утрамбовали лузы с помощью мусора из палатки, затем навалили доски у подножия крестов, глядя на нас, как повара на продуктовую кладовую.

Гвозди причиняли ужасные страдания, но хуже всего была мучительная боль во всем теле и давящее ощущение в легких. Время от времени мне приходилось шевелить ногами, чтобы приподняться на пронзившем мне стопы гвозде и сделать несколько вдохов. Я оставался в таком положении столько, сколько мог, пока мышцы ног не сводило судорогой, и я снова не повисал. Потом у меня опять начинались проблемы с дыханием, и, пока мои легкие не отказали, я собирался с силами и в очередной раз подтягивался вверх. А я еще считал тяжелыми упражнения на физре у тренера Мерфи.