Джо Лансдэйл – Кино под небом (страница 11)

Я огляделся, ища глазами Роба, Рэнди и Уилларда. Но их нигде не было видно. Возможно, они ушли спать, или пошли бродить по парковкам в поисках девочек и приключений. Что до меня, то я не хотел вставать со своего стула. Я не понимал, что со мной не так, и казалось, меня это не волновало. Закрыв глаза, я снова подумал о богах категории «Б». Во сне эти боги состояли из огромных глаз, пузырей и щупалец. Казалось, будто мастер спецэффектов создавал их из того, что оказалось у него под рукой. Это были те же существа, что и в предыдущем сне, только на этот раз они стали четче, будто мой мозг отрегулировал резкость.

Они находились там наверху, за чернотой и, ползая, образовывали те самые выпуклости, которые мы наблюдали время от времени. У них были гигантские машины с огромными шестернями и колесами, коробками передач и измерительными и приборными панелями. Переключатели, с помощью которых они вызывали молнии. Молнии появлялись даже на кончиках их щупалец. А гром они вызывали, стуча дубинами по огромным листам железа. Разговаривали они на странном языке, напоминающем звук, как если бы крыса сунула хвост в вентилятор. Как и раньше, их слова не имели смысла, но я их понимал. Они говорили о мотивации в сцене, о драматургии, о том, что нужно сотворить нечто уродливое и необычное. Один хотел сделать несколько монтажных склеек. Другой считал, что мало прикольного в том, когда почти все сидят, сложа руки. Он сказал, что юмор делает хоррор лучше. Боги стали спорить. Наконец, они соединили свои бесформенные головы и сошлись на чем-то, но на чем именно, я не запомнил. Мне казалось, будто я поймал их частоту, и теперь она вновь ускользала.

Потом я перестал об этом думать. Начал грезить о стейке с картошкой, подливкой, тостом, и большом стакане холодного чая. Где-то на задворках сна динамик выкашливал вопли из «Кошмара дома на холмах», а может, из «Я расчленил маму». Хотя это было не важно. Я погрузился в глубокий сон, и эти крики были моей колыбельной.

8

Динго-сити.

Все начало расплываться по краям. Иногда мой садовый стул перемещался во времени и пространстве. (Кружи меня, Иисус. Спасите меня, звезды, поставьте Скорпиона в один ряд с луной. Господь всемогущий, дай выпасть моему счастливому номеру, угости меня стейком, и пожелай мне удачи.)

Дошло до того, что я мог лишь сидеть на этом стуле и есть. А еще контролировать функции своего организма, что было довольно непросто. Не только из-за того, что я ослаб, но и потому что уборная пришла в такое состояние, что мне не хотелось ею пользоваться. Запах поджидал меня там, как грабитель жертву, а пол внутри этого бетонного бункера был настолько грязным и скользким из-за переполненных унитазов и писсуаров, что подошвы моих ботинок липли к нему, словно кошачья шерсть к меду. Еще немного, и, чтобы добраться до туалета, мне потребуются лыжи. Кабинки были без дверей, петли висели, словно рваные сухожилия. И дойдя до унитаза, я обнаруживал, что он все сильнее становится забит сигаретными бычками, конфетными обертками, использованными презервативами и прочими предметами, которым там не место. То, что не вмещалось в унитаз, находилось на полу. Поэтому справлять нужду в эту смердящую яму было скорее бессмысленно. Мне становилось страшно при мысли, что, если я буду стоять над одним из тех писсуаров или толчков (с нацарапанным над ним мудрым изречением: «ПОМНИ, МАНДАВОШКИ УМЕЮТ ПРЫГАТЬ»), на меня может выскочить нечто уродливое, мохнатое, многоногое и хищное.

Я стал справлять свои дела в большие ведерки из-под попкорна. Относил их к забору и с помощью найденной доски катапультировал в прожорливую черноту.

Ловите, боги категории «Б».

Иногда у меня так сильно кружилась голова, что я не мог даже отнести ведерки к забору, чтобы запустить их, и тогда за меня это делал Боб. Он был единственным из нас, кто казался непоколебимым и почти не изменился. Я гадал, в чем же его секрет, и есть ли он у него. Всегда хотел его спросить, но слова застревали у меня в горле, как флегма. А что, если нет никакого секрета и никакого знания, которое могло бы помочь мне.

Я стал все больше времени проводить за просмотром фильмов, сидя на своем садовом стуле. Они были чем-то знакомым, отчего мне делалось уютно. Фильмы мне нравились больше, чем люди. Они были, как надежные друзья. Одни и те же призраки воскрешались и убивались снова и снова. Кожаное лицо стал чем-то вроде кумира. Казался мне решительным парнем. Знал, чего хочет, и шел к этому. Не сидел на садовом стульчике и не хандрил. А еще он хорошо питался.

Боб наклонился над стулом, почти вплотную приблизив свое лицо к моему.

– Знаешь, – сказал он, – тебе нужно взять себя в руки. Хватит смотреть фильмы, у тебя уже крыша едет.

Похлопав меня по плечу, он ушел. Я еще какое-то время падал в колодец фильма и выбрался из него, когда услышал голоса и смех.

– Что ты об этом думаешь? – раздался голос Уилларда. Я был слишком слаб, чтобы повернуться и посмотреть.

– Отлично. – Отозвался голос Рэнди. – Я ударил его прямо туда, куда ты сказал, именно так, как ты мне показывал, прямо в подбородок. Я не убил его?

– Не, – ответил Уиллард. – Просто вырубил. Если даешь чуваку в челюсть, особенно когда он этого не ждет, обычно он отключается.

Братский оттенок, который звучал в их голосах, показался мне странным. Будто сиамские близнецы, разделенные при рождении, воссоединились после долгой разлуки. Возможно, встретились на кулачном бою, или вроде того.

Рэнди из тихого и застенчивого превратился в хвастуна, а Уиллард стал довольным, словно пустая чашка, которую наконец наполнили.

Что касается меня, я пребывал в Стране Грез, летал на садовом стуле, смотрел на звезды, планеты и пролетающие мимо гамбургеры. Что-то во всем этом беспокоило меня, но я не мог понять, что именно. Какое-то время я наблюдал за Кожаным лицом, затем услышал:

– Давай поищем проблемы, – предложил Рэнди.

Уиллард рассмеялся.

– Мы – сами проблемы.

– Мне кажется, вы, парни, слегка распоясались. – Это был голос Боба. Спокойный и уверенный. – Мы все здесь плохо питаемся, и это меняет нас. Лишает нас способности мыслить здраво. Нам нужно…

– Занимайся своими делами. – Раздался голос Уилларда, больше похожий на рычание. – Лучше позаботься об этом шизике, а нас оставь в покое.

– Как скажете, – ответил Боб.

Мне кажется, потом я улетел на своем садовом кресле. Не знаю, как долго я отсутствовал, но, когда вернулся на Землю, мой стул был развернут на сто восемьдесят градусов, и я сидел лицом к грузовику. Думаю, это сделал Боб, чтобы не давать мне смотреть фильмы.

Рэнди и Уиллард сидели на капоте грузовика. Уиллард разделся до трусов. У Рэнди на голове вместо шляпы было ведерко из-под попкорна. Он проделал по бокам его дырки и продел в них, похоже, кусок собственного ремня, который завязал под подбородком. Наклонившись над Уиллардом, лежащим на животе, он его же ножом вырезал у него на спине узоры. Вырезал, а кровь промокал пакетом из-под попкорна. Затем поднес пакет ко рту и принялся его посасывать, одновременно втирая черный асфальт с парковки (который он набрал в большой стаканчик из-под колы) в раны, которые наносил. Со своего места я мог разобрать фигурки животных, слова и даже патронташ. Все татуировки блестели, словно нефть в лунном свете.

В поле зрения вплыл Боб.

– Вам надо прекратить. Закончится тем, что вы занесете инфекцию, и здесь никто не сможет вам помочь.

– Я сказал тебе заниматься своими делами, – рявкнул Уиллард.

– Ага, – произнес Боб, – а я сказал, что буду заниматься и ими тоже. Так что режь, Рэнди. Это же его кожа. Только не испортите капот моего грузовика. Он заржавеет от крови.

Уиллард, приподнявшийся на локтях, снова расслабился. Рэнди какое-то время смотрел на Боба, затем перевел взгляд на меня, улыбнулся, как каннибал, заглядывающий в кастрюлю, и вернулся к работе.

Вот так все и продолжалось.

Фильмы и татуировки.

Я так ослаб, что Бобу приходилось провожать меня до палатки, когда там раздавали еду. Конфетка стала неулыбчивой и сильно похудела, острые скулы напоминали палаточные стойки, выпирающие из-под старой парусины, волосы стали безжизненными, как хвост дохлой лошади. Она уже не давала конфету тебе в руку; она бросала ее на прилавок, чтобы ты сам ее брал. Теперь она редко вставала, предпочитая сидеть на стуле за прилавком, так что была видна лишь верхняя часть головы. Я перестал с ней здороваться. Ей было все равно.

Менеджер и мальчик-продавец спорили с клиентами и друг с другом. Боб продолжал спрашивать менеджера про Нацгвардию, только теперь тот едва не плакал. Наконец, Боб пожалел его и перестал подкалывать.

Когда мы получали еду, Боб помогал мне вернуться к грузовику и кормил меня. Я не мог заставить свои пальцы работать, не мог держать еду. Она была слишком сладкой. Зубы у меня шатались, десны болели.

И автокинотеатр изменился. Люди были уже не такими добрыми. Никто не говорил «пожалуйста» и «спасибо». Терпимость было так же сложно отыскать, как и стейк. Наблюдаемая мной драка парня в каске сварщика с другими людьми была лишь репетицией. Все перешло на следующую ступень. Сейчас было много скандалов и потасовок. С Парковки Б и от западного экрана Парковки А нередко доносилась стрельба. Приходил Глашатай и рассказывал, как в очередной раз кого-то убили. Он развил какое-то специфическое чувство юмора и приправлял им свои истории. Постепенно все стало казаться мне нереальным.