Джо Лансдэйл – Бубба и Kосмические Kровососы (страница 10)

- Будет смешно, если Полковник попросит твоего двойника сражаться с чудовищами. Он ни черта не поймет, да? Смешно.

- Смешно? – сказал Элвис. – Ну, для двойника – вряд ли.

- Знаешь, что? Я сомневаюсь, что у Полковника душа твоей матери в мешочке гри-гри. Сомневаюсь. Наверняка, я не знаю, но мне кажется, это обман. Полковник очень хитрый. Я уже ловила его на лжи, хотя по большей части он обходится со мной хорошо.

- Рисковать я не имею права.

- Может, ты просто хочешь верить тому, что он говорит, чтобы оправдать самого себя.

- Вот, значит, как?

- Мне кажется, тебе хочется быть героем. Знаешь, что Фрейд говорил о героях?

- У меня отчетливое ощущение, что ты сейчас расскажешь.

- Что в основе идеи и желания героизма лежит попытка самоизлечения наших вопиющих уязвимостей.

- Так и сказал?

- У нас с тобой есть харизма. У остальных здесь тоже. Но не такая, как у нас. Наша связана с внешним видом и развлечениями. Но есть и еще причина, почему ты подходишь для этой работы. Харизма появляется благодаря внутренней энергии, уверенности.

- Иногда я не так уж уверен в себе.

- Никто не уверен в себе всегда. Но харизма – это наше оружие. И именно она притягивает нас к нашей работе. И она же притягивает к нам ИХ.

- Их?

- Сверхъестественных злодеев. Полковник говорит, харизма – наш главный источник силы. У людей вроде нас с тобой есть источник силы, мощнее, чем у других, хотя мы ее даже не раскрыли полностью. Он говорит, что свою раскрыл.

- Полковник раскрыл силу своей харизмы? – спросил Элвис. – Что-то на этом я перестал тебя понимать. Так себе из него харизматик.

- У него другая харизма. Ты не сможешь делать то, что делает он, - заключать сделки без какого-то таланта за пределами обычных пронырливых бизнесменов. В нем что-то есть.

Элвис кивнул.

- На этой ноте, пожалуй, отправлюсь-ка я спать. Достаточно на сегодня откровений. Нам, старикам, нужен здоровый сон.

Элвис направился к каюте, помедлил, когда Дженни сказала:

- Эй – ты только не подумай. Для старика ты вполне хорош собой.

- Да не такой уж я и старый.

- Зато я такая уж молодая. Так что сегодня без развлечений, малыш. Спокойной ночи.

- Спокойной, - сказал Элвис и отправился в свою каюту и постель. Несчастный. Достал из секретного отдела в чемодане плюшевого мишку, взял с собой в кровать и обнялся.

Старое колесо продолжало вертеться, а в каюте в кровати в черной пижаме с красными лошадиными головами, с коричневыми тапочками у кровати и тростью под рукой, Полковник пытался вспомнить, каково ему было в молодости, до того, как он совершил смертельную ошибку и стал тем, кем стал, – проводником света на краю тьмы.

Ему оставалось еще несколько лет в личине Полковника, а потом он снова перекинется, займет чужое тело - тело очередного человека с таинственным или вовсе неизвестным прошлым, без живых родственников, возможно, кого-нибудь типа на обочине жизни. Может, буквально придется выбирать из тех, кто живет на улице. Это не страшно – через неделю-две у него уже будет работа, а потом и карьера. Он уже побывал солдатом, пекарем и даже свечником. Работал цирковым зазывалой, а в куда более привлекательном теле – мальчиком по вызову, потом жиголо, потом магнатом, а вот теперь он - менеджер Элвиса. Неудачный карьерный ход. Да, денег он заработал много. Конечно, он обворововал парня, брал себе половину его заработка и потихоньку тырил там и сям — а как же иначе, ведь ему же нужна заначка на день перемены, когда он будет слишком стар, чтобы оставаться в этом отеле-трупе и придется переехать. Войти в кого-нибудь и стать им. Сперва он подумывал об Элвисе. Даже хотел покончить с собой, чтобы совершить скачок пораньше. Элвис трахался больше, чем кролики, и все ему преподносили на тарелочке с голубой каемочкой, но имелось в нем еще что-то такое, из-за чего не хотелось захватывать тело. Если честно, он сомневался, что получится. У Элвиса при желании была чудовищная сила воли – хотя и его можно было победить с помощью бутерброда с арахисовым маслом и бананом.

Но, кем бы он ни стал, неизбежно придут люди в черном – те, кто работает на президента Соединенных Штатов, который, в свою очередь, работал на НЕГО. От мысли о НЕМ Полковнику становилось плохо.

Господь, ОН, Теневой Хранитель, мировой страшила, тот, перед кем тряслись поджилки у Никсона. И все же ОН и люди под его началом, в том числе президент Соединенных Штатов, сдерживали что-то похуже, чем они сами, а часто это говорило о многом.

Черт, не всем везет с начальником. Зато медстраховка хороша, со стоматологией, а для того, кто не может умереть по естественным причинам, это много значило, от тела к телу. Конечно, всегда был шанс, что он откинется по весьма неестественным причинам – на его работе вероятность очень большая, и если причина будет достаточно неестественная, никуда он уже не денется и не переместится. Для его души все будет кончено.

Полковник вздохнул.

Я подписался кровью, подумал Полковник, и теперь я ЕГО представитель на Земле. Пока. Должен же быть какой-то способ выбраться, исчезнуть. Он искал его последние четыреста лет, переезжая из одного мясного домика в другой, но год за годом, тело за телом план идеального побега ускользал от него.

Полковник потянулся и включил прикроватную лампу, позвонил в колокольчик, лежавший на тумбочке. Открылась дверь и ввалилась Эльвира, ожидая приказа.

Полковник смерил ее взглядом. Поманил в кресло у кровати.

- Просто посиди рядом. Составь компанию. А, и надень мои тапочки.

7

Свалка

Замок на воротах свалки открылся и отлетел без всяких болторезов. Масса теней влетела за забор, как черное конфетти на ветру. Только ветра не было.

Тени распались на вихри, которые стали образовывать силуэты. Из них словно высосали ночь. Они стали похожи на людей – четыре мужчины и две женщины. Они были в черном – простые рубашки, брюки и туфли. На миг, когда они сдвинулись, они скакнули вперед в наэлектризованном прыжке, но потом движения сгладились и они зашагали в один ряд, девушка с хвостом несла за спиной черный мешок с уловом. Мешок трепыхался и плакал. Пока они шли, шестеро стали дюжиной, а дюжина – восемнадцатью. Двойники. А затем в мгновение ока их снова стало шесть, и в человеческом обличье - только когда туча заслоняла луну, они снова становились темной неопознаваемой массой, не похожей даже на тень.

Они подошли к ряду ржавых машин и полетели вдоль него, словно катились на роликах, под стоны из автомобилей. Тут и там к окнам прижимались круглые лица. Люди-тени остановились на широкое поляне перед старым алюминиевым зданием и покосившемся сараем.

Хвостатая бросила черный мешок на гравий. Тот распался и стал лужей теней, а посреди нее лежал Загонщик, скомканный и дрожащий. Его одежда стала лохмотьями, разорванная острыми язычками, игольчатыми ножками насекомых и жирными щупальцами. Из прорех торчали кости, лицо его опухло. С загнутыми над спиной ногами, прижимавшимися к плечам, висящими у ушей лодыжками и приплюснутой головой он не напоминал ничего живое. Он явно хотел бы умереть. Он снова почувствовал боль.

Там, где воздух был неподвижный, как на картине маслом, вдруг поднялся холодный злой ветер, который закружил пыль с земли и заскрипел старыми машинами. Тени тут же заволновались, застонали, распались и растеклись по земле, как пролитые чернила.

Глаза Загонщика остановились на сарае. Что-то двигалось под дверью, выплывало из широкой щели. Просачивалось, как темная жижа комками, расползалось по земле, затем набухло в огромную дрожащую тень, которая далеко разошлась и покатилась ему навстречу, словно черная океанская волна в замедленном движении.

Ветер задул сильнее и машины во дворе заскрежетали, как старая ржавая карусель. Темная волна застыла, но он видел просвет во тьме. Из него как будто бы доносилось дыхание. Перед застывшей волной кружились маленькие вихри, швыряя песок ему в глаза. Волна сдвинулась и нахлынула на него, и обволокла, и заполнила ноздри вонью бойни.

Ее странная пасть хлюпнула над ним, показался язык и провел над его головой, будто слизывая шоколад с рожка с мороженным. К каждой его поре словно прилипло что-то маленькое и гадкое, напоминающее руку старика на паху ребенка, кулак, сжимающий сердце старухи, выжимая всю жизнь до капли, зверей, раздирающих младенца, мать, нарезающую и поджаривающую собственных детей, человека с дробовиком, который ждет дома жену, кошек в мешках с кирпичами в реке. В одном прикосновении твари чувствовалось все это и многое другое.

Огромная черная волна и ее органы вкуса отодвинулись, лишилась темноты, стала больше похоже на большую белую картофелину со свиными титьками. Из ее мраморно-белой лысины показались темные жирные волосы. Глаза стали как пулевые ранения. Нос – кабачок. Пузо перекатывалось как желе. Ножки – неуклюжие пеньки жира с широкими плоскими ступнями и одинаковыми пальцами. В паху словно корчились черные черви, а половое отверстие, подмигивающее из них, было красной свежей раной, оставленной взмахом меча.

Тварь нависла над ним, подняла своими коротенькими ручками, которые вытянулись и стали длиннее, вцепилась толстыми ладошками и многосуставными пальцами. Вознесла над головой, словно чтобы зашвырнуть подальше. Изо рта чудовища выкатился слюнявый язык и попробовал воздух, потом шлепнул его по лбу. Язык был шершавым и холодным, на этот раз не оставлял ощущений. Его острый, холодный кончик просверливался в его череп. Он почувствовал себя банкой варения, которую медленно опустошает муравьед.