Джо Аберкромби – Прежде чем их повесят (страница 59)
— Думаю, меня сейчас стошнит… Целительство не входит в число моих выдающихся…
— Закрой свою чертову пасть и подними факел! Нужно ее вправить!
Что-то тяжелое придавило Джезалю лицо. Щелчок — и нестерпимая боль, какой он еще никогда не испытывал, будто копье, пронзила его челюсть и шею.
Джезаль потерял сознание.
— Я подержу, а ты сдвинь.
— Что? Это?
— Да не выдирай ему зубы!
— Он сам выпал!
— Черт бы тебя побрал, глупый розовый!
— Что происходит? — спросил Джезаль, но вышло какое-то бульканье.
Голова раскалывалась от пульсирующей боли.
— Он приходит в себя!
— Зашивай тогда ты, я подержу.
Что-то крепко, словно тиски, сдавило плечи и грудь. Ужасно болела рука. Джезаль попробовал дернуть ногой, но ничего не вышло — она буквально горела огнем.
— Держишь?
— Ага, держу. Шей!
В лицо вонзился острый предмет. Такого Джезаль не ожидал — он думал, больнее уже не будет. Как же он ошибался!
Джезаль пытался закричать: «Пусти!» — однако раздалось только невнятное «ах-х-ррр».
Он боролся, извивался, пытаясь высвободиться, но тиски сжимались еще туже, еще сильнее болела рука. Манипуляции с лицом напоминали пытку. Верхняя губа, нижняя губа, подбородок, щека — все пылало. Джезаль кричал, кричал, кричал без остановки, но из горла вырывался лишь тихий хрип. И вот когда казалось, что голова взорвется, боль внезапно пошла на убыль.
— Готово.
Тиски разомкнулись, и беспомощный Джезаль безвольно, словно тряпка, откинулся назад. Его голову повернули вбок.
— Отличный шов, просто отличный! Жаль, тебя не было поблизости, когда заштопывали меня. Может, ходил бы по-прежнему красавцем…
— Каким еще красавцем, розовый?
— Ха! Теперь надо заняться рукой. А потом ногой и прочим.
— Куда ты подевал щит?
— Нет, — простонал Джезаль, — пожалуйста, не надо…
Но из горла вырвался лишь бессмысленный клекот.
Теперь он начал различать в полумраке размытые силуэты. Над ним склонилось лицо, причем безобразное — рваное, иссеченное шрамами, с кривым, разбитым носом… Позади маячило смуглое лицо, перечерченное от брови до подбородка синевато-багровой полосой. Джезаль закрыл глаза. Даже свет причинял ему боль.
— Хороший шов. — Рука похлопала его по щеке. — Теперь, парень, ты один из нас.
Джезаль лежал неподвижно: лицо горело, а по телу медленно растекался ужас.
— Один из нас…
Часть вторая
Тот не годен для битвы, кто никогда не видел, как льется его собственная кровь, никогда не слышал, как крошатся собственные зубы от удара врага, и не чувствовал на себе тяжести тела противника.
На север
И вот Ищейка просто лежал ничком, мокрый до нитки, пытаясь не превратиться в ледышку от неподвижности, и смотрел из-под деревьев через долину, как марширует армия Бетода. С того места, где лежал Ищейка, видно было немного — кусочек дороги по гребню, но достаточно, чтобы увидеть, как топают карлы с яркими щитами на спинах, в кольчугах, блестящих от капелек тающего снега, с поднятыми копьями, мелькающими между стволов. Шеренга за шеренгой неуклонно шагали вперед.
До них было далековато, но Ищейка все равно здорово рисковал, подобравшись к ним. Бетод был осторожен, как обычно. Он повсюду расставил людей — на гребнях и возвышенностях — везде, где, по его мнению, кто-нибудь мог углядеть, что он затевает. Он отправил разведчиков на юг и на восток, пытаясь запутать возможных лазутчиков, но Ищейку он не провел. Не вышло. Бетод возвращался тем же путем, каким пришел. Он шел на север.
Ищейка издал долгий печальный вздох. Во имя мертвых, он устал. Он следил за крохотными фигурками, пробиравшимися гуськом через сосновые ветки. Все эти годы он следил для Бетода, приглядывая за армиями вроде этой, помогая выигрывать сражения, помогая стать королем, хотя об этом он тогда и не думал.
В каком-то смысле все изменилось. В каком-то — все осталось прежним. Ищейка снова лежит, уткнувшись в грязь, и шея болит, оттого что приходится задирать голову. На десять лет старше и ничуть не лучше. Он уж и не припомнит, о чем мечтал когда-то, но только не об этом, уж точно. Все ветра пролетели, весь снег упал, вся вода утекла. Все эти сражения, все эти походы, ненужный сор.
Логена нет, Форли нет, и свеча остальных скоро догорит.
Молчун выскользнул из заиндевелых кустов позади, уперся рядом в землю локтями и, бросив взгляд на карлов, идущих по дороге, хмыкнул.
— Бетод идет на север, — прошептал Ищейка.
Молчун кивнул.
— Он повсюду разослал шпионов, но он идет на север, это точно. Надо сообщить Тридуба.
Молчун кивнул.
Ищейка весь промок.
— Я начинаю уставать.
Молчун взглянул на него, приподняв бровь.
— Столько усилий — и для чего? То же, что и всегда. И на чьей мы сейчас стороне? — Ищейка махнул рукой в сторону солдат, топчущих дорогу. — И нам с ними со всеми воевать? Когда же мы отдохнем?
Молчун пожал плечами и сжал губы, словно обдумывая ответ.
— Когда умрем?
Ну да, вот и вся горькая правда.
Ищейка потрудился, разыскивая остальных. Они были совсем не там, где им полагалось быть. Честно говоря, они оказались почти на том же месте, где он их и оставил. Сначала он увидел Доу — тот, по своему обыкновению, хмурый, сидел на большом камне и смотрел в овраг. Ищейка подошел поближе и увидел, на что хмурился Доу. Четверо южан спускались по камням медленно и неуклюже, как новорожденные телята. Тул и Тридуба ждали их внизу, явно теряя остатки терпения.
— Бетод идет на север, — сказал Ищейка.
— Молодец.
— Не удивлен?
Доу облизнул зубы и сплюнул.
— Он разбил все кланы, которые осмелились пойти против него, стал королем там, где королей отродясь не было, начал войну с Союзом и дает им жару. Этот ублюдок перевернул мир с ног на голову. Он меня уже ничем не удивит.
— Ха, — Тут Ищейка был согласен. — А вы недалеко продвинулись.
— Да уж точно. Все из-за дурацкого багажа, что ты на нас навьючил, уж будь спокоен. — Доу снова взглянул, как четверо еле-еле ползут по оврагу, и затряс головой, словно ему в жизни не доводилось видеть такие отбросы. — Дурацкий багаж.
— Если ты хочешь, чтобы я устыдился того, что спас несколько жизней, забудь. Что было делать? — спросил Ищейка. — Бросить их умирать?
— Хорошая мысль. Мы без них двигались бы вдвое быстрее и ели бы больше. — Доу недобро улыбнулся. — Там только один, который мог бы пригодиться.
Ищейке можно было не спрашивать, который. Позади всех была девчонка. В ней даже было трудно разглядеть женские черты — из-за всех этих тряпок, в которые она укуталась от холода, но можно было догадаться, что под ними, и Ищейка волновался. Очень странно быть рядом с женщиной. Печальная редкость — после того как месяцы назад они ушли на север через горы. Даже просто посмотреть — что-то вроде запретного плода. Ищейка смотрел, как неловко она карабкается по камням — он видел ее запачканную щеку. Крутая девочка, подумал Ищейка. Похоже, ей здорово досталось.
— Наверняка будет драться, — пробормотал Доу. — Наверняка. Ведь боевая!
— Тихо, Доу, — рявкнул Ищейка. — Лучше поостынь, любовничек. Ты знаешь, как на это смотрит Тридуба. Ты знаешь, что случилось с его дочерью. Он отрежет тебе драные помидоры, если только услышит такие разговоры.
— А чего? — спросил Доу — сама невинность. — Я ж просто болтаю, нет? Жалко, что ли? Когда у кого-нибудь из нас последний раз была женщина?