Джина Шэй – XXL Love. Кексики vs Любовь (страница 8)
Держусь из последних сил, потому что она должна сделать ко мне еще шажочек.
И она делает!
– Давай показывай свое сотрясение, – хмурится Юля и тянется к моему лбу.
– Смотри, конечно, – улыбаюсь я ослепительно, и стремительным броском захватываю Плюшку в кольцо своих рук.
А кто, кто, кто тут попался в ловушку?
– Ты-ы-ы!
Распознав обман, Плюшка багровеет и тянется своими дивными мягкими ладошками не ко лбу моему, а к горлу.
– Я, да! – мурлычу лукаво, бесстыже скользя пальцами по сдобным бочкам. Боже, какой же кайфовой стала тихушница Максимовская. Такой, что никакой мочи нет, чтобы удержаться и не переменить парой шагов нашу с ней дислокацию. Оп – и вот уже роскошная Юлькина пятая точка прижимается к моему капоту. Оп-оп, и вот она уже на этом капоте сидит, огромными темными глазами вытаращившись на меня. Оп-оп-оп, и полураскрытые мягкие губищи становятся моей добычей!
Чтоб тебя, Юлька!
Конечно, всему виной недотрах.
Развод и траур по восьми годам жизни, тупо потраченным на истеричную бабу, стоит лечить не двухмесячным воздержанием и рабочим марафоном, но… Так уж совпало – начался весенний чес, куча съемок на природе, рекламные ролики, четыре клипа. На работе я не заводил отношений, нахлебался этого на стартовом этапе, когда только сработаешься с ассистенткой, а потом потеряешь после первого же импульсивного перепиха после закрытого успешно проекта. А кроме работы я и не вылезал никуда. Поэтому Сенька и потащил меня на встречу выпускников.
Поэтому сейчас гормоны внутри меня реагируют на Плюшку с такой бешеной силой. Женщина! Теплая, мягкая женщина! Сладкая, будто сама она состоит из какого-то идеального бисквитного теста.
А я… Такое ощущение, будто только сорвался с жесткой диеты.
Хотя… Почему это только?
Сорвался! Жру! Сахарные губищи, карамельный язычок. Жадно, пока не приперся никто и не отнял у меня лучшую в мире вкусняшку.
Плюшка…
Она пытается сопротивляться. Толкает меня все теми же мягонькими ладошками. Ловлю её запястья – оплетаю их пальцами, будто ветвями лозы.
Нетушки, Юльчик, не вырвешься! Ты мне еще за торт должна, пришла пора расплачиваться!
Она опять пытается – пытается от меня уклониться, пытается мне не отвечать, вот только… Её тело будто само, рефлексами откликается моему напору.
Я веду кончиком языкам по стискивающимся губам – и они слабеют, позволяют проникнуть сквозь них, снова взять их штурмом.
Сдобная сладкая прелесть!
И вся моя!
Ну… Ненадолго, правда! Ровно до той минуты когда уже второй кот, черно-белый и тощий с возмущенным “Ма-а-ау” не десантируется прямо на мою шею. Сброшенный и явно не готовый к полету кошак реагирует инстинктивно – вцепляется в мою рубашку на спине, полосуя ткань и кожу под ней когтями настоящей россомахи.
Я бы и рад не взвыть и не закрутиться на месте, в попытках стряхнуть с себя чертову тварь, я бы и рад ни за что в своей жизни не отрываться от Плюшки, но…
Я же не железный! И боль-то просто адская! С меня, кажется, сдирают кожу по-настоящему!
– Так его, Кутузыч, рожу наркоманскую! Ишь чо удумал, наших девок посреди бела дня мацать! – дедовское улюлюканье откуда-то сверху определяет нерушимую истину – коты в московских дворах просто так с балконов не летают!
Мне удается нашарить хвост дикой твари, приклеившейся к моей спине и отодрать её от себя вместе с полосой рубашки и парой кусков кожи, кажется. Кутузыч улетает в ближайший куст, и я надеюсь – его там лично ждет кошачий сатана. Задираю голову наверх, любуясь на лысую, как яблоко, но морщинистую, как урюк, башку.
– Дед, ты в конец озверел? – рычу разъяренным медведем.
– Му-у-у-урка, – зычно тянет дед, не сводя с меня прицельного прищура, – ты где, паршивка, кись-кись-кись.
На призывы деда откликается такой синхронный кошачий хор, что я прыжком выпрыгиваю из зоны поражения его балкона.
Ладно. Леший с ним. Где?.. Куда!
Я успеваю схватить тяжелую дверь подъезда за долю секунды, когда Максимовская пытается её за собой захлопнуть. Влетаю следом, ловлю за руку.
– Плюшка!
– Сам ты Плюшка! – неожиданно рявкает Юлька мне в лицо, резко разворачиваясь.
На этом её запал заканчивается, и она замирает, стискивая свои кулачки и грозно прожигая меня глазами.
– Так бесит это слово? – я приподнимаю брови. – Прости, я не думал…
– А ты типа умеешь? – саркастично цедит Максимовская, скрещивая руки на груди. – Не смеши меня, Бурцев, чурбан потому и зовется чурбаном, потому что бестолковый кусок пенька.
– Зато посидеть на мне очень даже можно, – улыбаюсь нахально, – где хочешь, для начала? На коленках? Или, может, на лице?
– Руки! – взвизгивает Юлька, и приходится сделать два шага назад, в противовес тому, что я сделал к ней.
– Плю… – осекаюсь, натурально увидев, как в глазах девушки загорается неистовство берсерка, – Юль, ну чего ты психуешь-то? Сама говорила, что свободна сейчас. И я тоже свободен. И…
– Ты дебил, да? – Максимовская стискивает зубы. – Нет, чего я спрашиваю, точно! Натуральный дебил. Ты бредишь вот этим? После всего, что было?
– А что… – я осекаюсь с вопросом, не потому, что меня впечатляет яростная Юлина отповедь. Нет. Просто до меня доходит – не все простили мне подвиги долбанутой юности. Конкретно Юлия Руслановна Максимовская – совсем нет.
И вот это попадос! Такой лютый, что меня почти сразу же начинает потряхивать!
Не хочу я, чтобы эта шикарная вкусная женщина меня ненавидела.
Ненависть оргазмам не помощник.
Она даже не прощается – сбегает, воспользовавшись минуткой моего зависания, и в этот раз я не рвусь к закрывающимся дверям лифта.
Задумчиво выхожу из подъезда, возвращаюсь к машине, в черт его знает какой раз задираю голову, разыскивая взглядом Плюшкин балкон. Сначала правда на хитрую рожу деда натыкаюсь, и он грозно скалится, типа “Знай наших!”
Ну уж нет, не позволю я какому-то старперу себя запугать. Матюгальник валяется у машины, никто его даже не подумал спереть.
Подбираю, процокиваю, проверяя работоспособность.
Дед угрожающе высовывает из окна руку с дрянью орущей черной кошкой.
Надеюсь, хоть от одной у него рука отвалится!
– Хорошо, Юль, Плюшкой больше не буду тебя называть, – клятвенным тоном произношу, обращаясь к бесчувственным стеклам лоджии Максимовской, – тем более, что Кексик тебе подходит гораздо больше.
В этот раз приходится уворачиваться не только от кота. Но и от “любимого маминого алоэ”, которого Юлька для меня не пожалела.
Когда я сажусь в машину – сам себе клянусь, что это не побег – это отступление. С нахрапу взять Максимовскую не получится, это дошло наконец до моей забитой гормонами башки. Надо проработать стратегию!
Глава в которой героиня верна своим принципам
– Ты свихнулась, Юль?
На самом деле… Кажется, да! Потому что когда на балконе закончились цветы для метания ими в пустую башку Бурцева, я всерьез хватаюсь за табурет, на котором стояло злополучное алоэ. И только Маринка, повисшая у меня на спине, помогла мне вспомнить, что адекватность – это несколько выше по шкале глубины. Не пробивать же мне дно ради Бурцева, да? Он и сам с этим прекрасно справится!
Встряхиваю головой, пытаюсь взять себя в руки и во избежание искушения – а на лоджии у меня еще целый книжный стеллаж, метательных снарядов – искусительная уйма – ухожу на кухню.
По дороге прохожу мимо зеркала, задеваю плачевное зрелище. Пока неслась от Бурцева – раскраснелась как свекла, не помогают это скрыть даже остатки салонного макияжа. Так же и укладка не выдержала долгого забега, превратив меня во внебрачную дочь Сеньориты Швабры и Сеньора Чертополоха.
Хотя…
Будем честны и откровенны, какая разница? Можно подумать, с укладкой и обычным цветом лица я была красоточка, и резко перестала весить свои восхитительные девяносто три килограмма.
Нет уж. Хватит с меня сегодня самообманов. И тряпок этих, добавляющих в мою жизнь иллюзию моей несуществующей привлекательности тоже хватит.
– На плечики хоть повесь, – тоном великомученицы произносит Маринка, наблюдая, как я с остервенением сдираю с себя дурацкий шелковый топ, юбку, чулки…
Я делаю вид, что не заметила её замечания, молча влезаю в майку с рокером-котом и джинсы-шаровары на шнурочке, но…
Все-таки трачу лишнюю минуту, чтобы повесить “наряд для свидания”. Музей-то завтра вроде как должен состояться!