Джина Шэй – Мой бывший бывший-2 (страница 5)
Все, теперь — бежим…
Наивная дура…
Яр догоняет меня у самой двери, придавливая её перед самым моим носом, перекрывая мне путь к свободе.
— Не спеши, Викки, — мягко шипит этот гад, склоняясь к моим волосам, — нам уже пора поговорить, разве ты так не думаешь?
Чёрт возьми, как просто я попалась!
Разворачивается ко мне Викки медленно, бледная и дрожащая от кипящей в ней ярости. Впрочем, я этот взгляд выдерживаю спокойно. Никак иначе она сейчас смотреть на меня не может. Еще слишком рано.
Тем более сейчас, когда она от меня даже сбежать не может.
— Суд уже на следующей неделе, — я роняю ладонь и справа от лица Викки — склоняюсь к её лицу еще ближе, — дай мне встретиться с Машей. Сейчас ведь я ничего не успею провернуть, ничего из того, чего ты боишься. За одну неделю невозможно убедить ребенка, что со мной ей будет лучше. Так что — прекращай. Я хочу с ней просто погулять. Можешь присутствовать — убедишься, что никакой крамолы я ей не говорю и против тебя не настраиваю.
Так будет даже лучше.
И Машутка любит, когда мы оба с ней рядом, да и в моих интересах, чтобы моя Викки была рядом со мной. Куда больше удобных возможностей открывается.
Я надеялся услышать ответ — положительный хотя бы, хотя на самом деле — сошел бы хоть какой. Он бы уже означал, что мы сдвинулись с мертвой точки её беззвучного игнора моей персоны. Невозможно выиграть в споре, если твой оппонент никак не вступает с тобой в дискуссию.
Вот Викки и пользуется этим паскудным правилом. Молчать до конца, до победного, не унижаться ни на какие просьбы, ведь я надолго её не удержу — буду просто вынужден отпустить её по истечении перерыва.
Поэтому она упорно молчит, настолько язвительно улыбаясь, что яснее некуда — хоть какого-то ответа я от неё добьюсь только пытками.
Не хотелось бы.
Ну — или хотелось бы…
Если быть откровенным до конца — немалая часть меня надеется, что Викки продолжит упрямиться, и что мне удастся претворить в жизнь ту часть моего плана, что считается сомнительной с точки зрения морали, но — точно будет действенной.
Ну, не сможет она вот этот фортель мне спустить беззвучно. Она — взорвется. Я её знаю.
Да, она повзрослела, научилась держать свой буйный темперамент в узде, но не такая уж и крепкая — та узда. И уж я-то примерно представляю, чем высвободить наружу весь этот тайфун.
Но, пока нет — пока держимся и даем шанс на «мирное» разрешение конфликта.
— Вик, я ведь не выпущу тебя до тех самых пор, пока мы не обсудим нашу с тобой ситуацию, — замечаю я спокойно, тайком любуясь её красивыми, такими мягкими губами этой упрямицы. Боже, дай мне повод. Пусть она и дальше молчит…
Молчит…
Как же ты меня радуешь, Викки!
— Ну что, хочешь, чтобы я начал добиваться от тебя ответов по-плохому? — я старательно прячу в своем голосе предвкушение. — Милая, я ведь прекрасно помню, как решаются проблемы твоих бойкотов. Неужели ты думаешь, я забыл, как это делается?
У Викки расширяются глаза — она помнит. Боже, какой же это кайф, что она помнит. Все это настолько мне на руку — что я бы счел это невозможным, если б сам не видел.
Викки пытается сделать шаг назад, только ходить сквозь двери не по силам даже такой умнице. А дверь я успел заблокировать, черта с два она теперь выйдет, пока я не введу код электронного замка.
— Не убежишь, не-а, — шепчу я, с удовольствием касаясь пальцами упрямого подбородка бывшей жены. А потом скольжу вниз, ожидая, что вот сейчас она взорвется, вспылит, снова попробует меня ударить. У неё есть все возможности, и я даже уворачиваться не собираюсь, но пока она этого не сделала — у меня есть её нежная кожа под самыми кончиками пальцев, краешек воротника блузки и маленькая белая пуговка за которую я успеваю зацепиться, перед тем как становится совершенно невозможно видеть что-то кроме этих бездонных, таких красивых — и таких оторопевших глаз.
А потом — будто гром гремит.
Три недели игнора.
Пока мы были женаты — самый её максимум был дня три. Потом — я терял терпение.
Сейчас — я теряю контроль.
Хотя исход в любом случае — один и тот же…
Викки коротко вскрикивает, будто я не губами впиваюсь в её шею, а вонзаю кинжал прямо в сердце, не промахиваясь. Этот вскрик — будто тревожный глас набата — скоро, безумно скоро Викки вырвется из плена своего ступора, и снова все станет плохо. Может быть, даже еще хуже, хоть это и сложно представить.
Так что терять уже совсем нечего.
И целовать, целовать её шею до изнеможения, сверху донизу, особо даже не целясь, а ладонями — ладонями стискивать гибкое, желанное тело, прижимать её к себе так жадно, чтобы она хоть на толику ощутила, как я схожу с ума от неё. С каким бы удовольствием я сейчас измял эту дивную узкую юбку...
Ох, Викки, мой самый любимый запретный плод, так бы и вкушал, не отрываясь, пока сердце не остановится…
— Прекрати, прекрати, прекрати, — твердые кулачки Викки будто отрезвляющий град барабанят по моим плечам. Очнулась!
Ну, вот мы и заговорили!
Пусть, в ближайшие минут десять меня не ждет ничего любезного, по их истечении — мы расставим точки над нужными мне буквами.
Приятно понимать, что я знаю её настолько хорошо. А вот возвращаться из забвения на землю — уже не совсем.
Русалочка версии Ярослава Ветрова — это когда ты делаешь один шаг назад — один, всего один — и уже когда твоя нога опускается на землю — ощущаешь ту самую тысячу ножей, впивающуюся в твою кожу.
Нет, дело не в том, что ступил я на землю, ступил я от Викки — и вот это и хуже всего на свете.
Не-на-ви-жу!
Каждый шаг, что приходится сделать от Викки, каждый вдох кислорода в грудь, что не пропитан запахом её волос…
Но мне приходится. Я должен сделать этот шаг, разжать свои руки — позволить Викки скользкой рыбкой ускользнуть между моих пальцев.
Она отшатывается на несколько шагов в сторону — пытается сделать так, чтобы расстояние между нами было «приличным».
Зря пытается. Оно не будет приличным, даже когда между нами будет несколько десятков километров. По крайней мере, мои мысли о ней станут только непристойней и настойчивей.
— Ты… Ты… — Викки тяжело дышит, встряхивает руками, будто пытаясь ими меня от себя оттолкнуть.
Нужный эпитет у неё не особенно подбирается.
— Наглец? Извращенец? Озабоченный? — ухмыляюсь я, подсказывая.
Озабоченный ею. Да — это мой диагноз.
— Гребаный псих! — отчаянно рявкает Викки, отступая от меня еще на шаг. — Ты… Как ты вообще посмел?!
— А разве ты оставила мне выбор? — я поднимаю брови, замечая, как наливаются алым яростные пятна на шее у Викки. — И потом, неужели тебе не понравилась моя маленькая провокация, дорогая? Такой стон… Я с большим трудом не зашел дальше.
Этих красных пятен становится на светлой коже Викки все больше.
Рванет…
Еще чуть-чуть и рванет.
— Понравилось? — Викки цедит это свистящим шепотом. — Да, дорогой, мне безумно понравилось. Позволь, я подробнее поделюсь с тобой впечатлениями?
Каюсь — я увлекся. Зрелище разгневанной Викки — это как извержение вулкана, удивительно завораживающе, совершенно смертоносно и абсолютно в своей удивительной красоте. Невозможно оторвать глаза и заметить хоть что-то.
По-крайней мере, когда она успела снять туфлю — я не заметил. До той самой поры пока острый каблук, пущенный с размаха, не врезался мне чуть пониже ключиц.
Резко…
От второй туфли метко пущенной мне в голову пришлось уже уворачиваться. Иначе быть мне на суде во вторник с прекрасным фингалом от подошвы.
Ну, или с выбитым глазом.
Интересно, Машутка бы оценила папу-пирата?
Какая же все-таки жалость, что пока она со мной не разговаривает.
А тех трех слов, что она мне сказала «на прощанье» в тот единственный раз, когда взяла трубку — лично мне хватит на то, чтобы как-нибудь качественно и насмерть отравиться.