Джина Шэй – Мой бывший бывший-2 (страница 49)
— Да, бусинка, — я притягиваю к себе мелкую и успокаивающе вдыхаю запах её растрепанной макушки. Должна же оставаться в мире хоть одна точка опоры, раз уж я позволила всему в моей жизни закрутиться в бешеном смерче имени Ярослава Ветрова.
Умереть не встать, он помогает мне с переездом, чтобы на эти две недели «доступ к телу» был не так затруднен.
Блин, есть же менее дорогие и трудозатратные варианты. Позвонил бы Кристине, она бы, поди, обрадовалась. Глядишь, и перестала бы на меня так смотреть, будто я её в пыль разорила и последний кусок хлеба изо рта вынула.
— Машунь, скажи, ты очень сильно расстроишься, что придется все-таки менять школу? — так как я прекрасно знаю свою дочь, я не договариваю окончание фразы, гласящее «потому что если расстроишься — я расстрою уже твоего папу длинным и мотивированным посылом».
— Не, — Маруська мотает подбородком, — мне папа про новую школу рассказал. Там очень круто, мне интересно.
У меня возникает смутное ощущение, что Ветров знал, что я попробую отбрыкаться от переезда через Маруську, и заранее провел агитационную работу. И кто он после этого?
— Иди проверь, все ли я взяла из самого нужного, — я подталкиваю мелкую к её комнате, а сама вздыхаю. Ввязалась же я в это…
— Мы же договаривались на “самое необходимое”, — смеется Ветров, когда вызванная им машина оказывается забита нашими с Маруськой вещами почти под завязку.
— Если ты хочешь сказать своей дочери, что её любимая кружка с единорожкой — это не необходимое, и что без боксерской груши можно пережить пару недель — я тебя не держу, — коварно сообщаю я, — позвать ее? Вон она, на качелях болтается.
— Викки… — Ветров заходится глухим, пробирающим насквозь смехом, ловит меня за талию зарывается в волосы лицом. Его смешинки будто проходятся по моей коже волной тепла, заставляя на несколько минут прикрыть глаза и ощутить, как спокойно становится на сердце.
— Ты такая потрясающая зараза, — ласково сообщает мне Яр, притягивая меня к себе.
— Не забудь сказать моей маме спасибо, — бурчу я, а затем хлопаю его по ладоням, — отпусти, здесь Маруська.
— А разве при ней мне тебя обнимать нельзя? — мой жест действует на Ветрова с точностью до наоборот, его руки только крепче оплетают мое тело.
— А как я ей потом объясню, что я с папой всего на две недели мирилась? — а вот это помогает. Яр свои длинные лапы все-таки убирает, позволяя мне отойти от него на пару шагов. Хоть и остается после этой фразы неприятное послевкусие на языке. Не хочется мне думать, что он в моей жизни всего на такой краткий срок. Но спорить с этим бесполезно. Так надо. Для меня самой же будет лучше не доверять ему до конца.
— Ты уже звонил Владу? — спрашиваю я, чтобы разбавить холодноватое молчание, повисшее между мной и Яром. Нет, я знаю, что сейчас отмолчится — потом все равно выдохнет и вернется к своим прямым обязанностям любовника, чтобы не упустить ни дня, но все-таки…
Все-таки это молчание почему-то сверлит меня гораздо сильнее, чем должно.
— Звонил. Он пошлет своего человека к Вознесенскому, возьмет всю необходимую информацию, — Яр отвечает суховато, но потихоньку отмораживаясь.
— А по другим вопросам — есть подвижки? — вот это меня на самом деле тоже интересует. — Хоть какие-то?
— Ну… — Яр морщится, недовольно округляя глаза, — знаешь, там очень спорная и странная информация. Она есть, но я не уверен, что готов её излагать тебе.
— А кому готов? — настороженно вскидываюсь я.
— Давай не сейчас, — Яр дергает подбородком — к нам подходит один из грузчиков.
— Мы готовы, — рапортует нам герой труда и обороны.
— Отлично, значит, выезжайте, адрес вы знаете, — кивает Яр и сам разблокирует двери своей машины.
Машунька пулей слетает с качелей и с довольным видом устраивается на своем автокресле, деловито болтая ногами, пока папа возится с её ремнями.
Последней к нам спускается мама.
Она собиралась очень неохотно. Даже при том, что мне никакого конкретного запрета она не высказала — мама попросту не рвалась никуда ехать и “трясти свои старые кости”.
Она даже заикалась о том, что, может быть, ей стоит никуда не ехать, остаться в Люберцах, но я оказалась категорически против. Она уже дважды жаловалась мне на боли в сердце, и я просто боялась оставлять её одну и так далеко. Тем более мамину квартиру мы давно хотели отремонтировать. А раз уж у меня тут даже зарплату в связи с повышением умножили на три, так чего упускать такую хорошую возможность?
— Только на время ремонта, — все-таки согласилась в результате мама и на этом тема исчерпала себя. Такая постановка ответа меня устроила.
Я заставлю её обследоваться, узнаю диагноз, и мне будет за неё поспокойнее. Захочет потом все-таки уехать и насладиться спокойствием и тишиной — я точно не буду препятствовать маме в этом священном праве для каждого человека. В конце концов, я у неё уже большая выросла, можно и оставить маму-птицу в покое в её гнезде. А пока — в “путешествие” все вместе отправимся.
Честно говоря, по пути я не проявляю себя супер-талантливым собеседником, даже на вопросы Маруськи я не всегда отвечаю впопад, меня гложет слишком много вопросов сразу.
Что там все-таки откопал Влад?
И почему Ветров так упрямо молчит? Неужто обиделся на напоминание о времени? Или пытается оттранслировать мне, что обиделся?
Нет, не похоже.
Больше похоже, что сейчас Яр глубоко в себе и мучает какую-то упрямую мысль, только она домучиваться никак не хочет. А у меня, увы, нет миелофона, и залезть к нему в голову я не могу.
И все же — мысль его не отпускает. И она как-то касается всей этой его детективной темы, потому что уже после того, как грузчики затаскивают вещи из машины в бывшую его, а теперь — в нашу с Маруськой квартиру, и коробки расселяются по разным комнатам, Яр не обговаривает со мной сегодняшний мой побег к нему на квартиру, Яр напрашивается на чай.
С мамой.
Он даже просит её не уходить, когда она собирается “оставить нас наедине”.
Я аж зависаю в этот момент
Ветров, что ты задумал?
Он не колется до тех самых пор, как я возвращаюсь от возбужденно ворочающейся в новой кровати Маруськи. И кстати по возвращении я наблюдаю перед ним плоский желтый конверт. Тот самый, с фото Анжелики Кайсаровой. Не сказать, что моя мама выглядит счастливой от этого чаепития, но сильно обеспокоенной — вроде бы тоже.
Она Яра не простила — это очевидно. Но ввиду нашего с ним “романа” — если можно это так назвать, она зачехлила все свои боевые сковородки. Ради меня. И я это ценю, на самом деле.
— Ну, раз мы все в сборе, значит, я все-таки могу озвучить свой вопрос, — деловито кивает Яр и разворачивается к моей маме, — этот вопрос будет к вам, Ольга Артемовна.
Странное ощущение, будто сигналящее мне о приближающейся беде, поселяется холодным комом в районе желудка.
Мама поднимает брови.
— Проясните мне, пожалуйста, будьте так любезны, какое отношение к рождению Вики имеет Дмитрий Кайсаров? — прямо спрашивает Яр.
У мамы в руке начинает мелко дрожать ручка чашки. Я это замечаю почти сразу, и ощущение предстоящей беды только усиливается стократ.
Мама, мамочка, это ведь не сложный вопрос, если единственно верный ответ — это “никакого”.
А сходство мое с Анжеликой Кайсаровой — это все игра генов, или просто хирург ошибся и уже слегка впал в маразм, вспоминая одну из сотен его клиенток.
А мама молчит, и чашка в её руке все так же мелко трепещет.
Я шагаю к столу, обнимаю маму за плечи и осторожно вынимаю дурацкую кружку из её пальцев. К черту бы это все…
— Мамуль, ты побледнела… — замечаю с опаской и крепче сжимаю объятия, — тебе принести твои таблетки?
— Пусть он уйдет, — мамин голос звучит слабо и глухо, настолько, что напрягаюсь уже не я одна. Переглядываемся мы с Яром одинаково обескураженные.
— Я вызову врача, пожалуй, — тихо произносит Ветров, поднимаясь из-за стола.
— Нет, — мама роняет ладонь вниз и хлопок сухой хрупкой ладонью о столешницу звучит неожиданно громко, — уходите совсем, Ярослав. Уходите. Если вы вьетесь вокруг моей дочери из-за этого, то можете просто проваливать. Вам не на что рассчитывать. Он… Он отказался от нас. Давно. И сейчас уже даже не вспомнит моего имени, не то что признает мою дочь своей. Можете даже не рассчитывать ни на его связи, ни на его средства.
Такая гневная отповедь оказывается совершенно неожиданной от моей мирной мамы. А уж то, сколько в ней находится оглушительных фактов…
Я уже вытянула из сумки отдельно отложенную аптечку и суетливо путаюсь в бумажных блистерах, пытаясь найти мамино лекарство. А после услышанного я вообще с трудом начинаю разбирать буквы на бумаге.
Что? Этот бред — правда? Серьезно? Но как? Как?!!
— Что ты ищешь? — Яр касается моих трясущихся пальцев.
— А… Амиодорон, — я с трудом вспоминаю название искомого лекарства. В моей голове сейчас ни один слог на место в своем слове не встанет..
— Вот же, — пальцы Яра безошибочно вылавливают из кучи серебряный блистер с дюжиной белых таблеток.
Ну как всегда. Под носом не нашла.
— Мам… — я впиваюсь взглядом в мамино лицо, пока наливаю для неё стакан воды, — ты серьезно? И мой отец — это не случайный сосед по лежаку в Сочи, а… Кайсаров? Дмитрий Кайсаров? Ты же говорила…
— То, что тебе не вредило, — ровно отрезает мама, глядя мне в глаза, — то, что хранило тебя далеко от этого человека. И чем дальше ты от него была — тем в большей безопасности ты находилась.