Джина Шэй – Мой бывший бывший-2 (страница 48)
— Я решил предупредить свою клиентку сейчас, — задумчиво кивает Максим, всему этому монологу с интересом внимающий.
— Я пришлю к вам своего человека, — Ветров оборачивается к Вознесенскому, — его возможности гораздо глубже ваших, так что он, может, справится с выяснением неизвестных пока деталей. Если вы, конечно, готовы поделиться с нами вашими материалами.
Максим пожимает плечами.
Выдаст.
— Даже интересно, кто придет к финишу этого расследования первым. Вы, я или все-таки копы, — он все-таки куда больше профи, чем оскорбленный шантажом в лучших чувствах человек. По крайней мере сейчас в его тоне я слышу не ярко выраженную неприязнь, недоверие, а любопытство. Он не спешит верить в версию Яра, но эта история только что стала для него гора-а-аздо интереснее.
Мы все-таки уезжаем. Вместе — хотя пятью минутами ранее мне казалось, что я уже не позволю Ветрову ничего такого. Но…
Нет, он очень убедительно загружен. Настолько, что даже я невольно заражаюсь этим глубоким мыслительным процессом и начинаю прикидывать, что и как.
— Ты думаешь, это тот же человек, который нарисовал мою измену тогда?
Сказочный, еще даже непонятно существующий ли непонятно кто, с большими деньгами и какой-то нездоровой антипатией к нашему с Яром союзу.
— Я думаю, что я этому человеку очень не нравлюсь. И теперь прикидываю — почему вдруг настолько, что никаких денег не жалко, чтобы мне нагадить, — отрывисто роняет Яр.
— С чего вдруг такие выводы?
— А ты сама прикинь, — Яр раздраженно дергает подбородком, — я живу один. Вознесенский уже примерно пробил нам адрес источника звонка, но я не удивлюсь, если уточнение покажет, что звонили очень близко к моему дому. Понятно, что у любой системы мобильной связи не очень точно работает определение местоположения, но… Знаешь, если бы не Артемис, который обеспечивает мне формальное алиби — я мог и посыпаться. Кто его знает, что там на экспертизе записи бы нашли — там тоже много фоновых помех. Нет, я отбился бы, конечно, но…
— Спустя время?
— И потеряв последние шансы с тобой, — это Яр выделяет как-то совершенно по-особенному. Будто это ему и вправду важно.
Шансы. Пф. Можно подумать, они у него сейчас есть?
Увы, я не могу себе позволить такой роскоши как доверие — и в адрес Ярослава Ветрова.
Не хочу ломаться снова.
— Понятия не имею кто это, но когда я найду его — ему точно понадобится хороший стоматолог, — этими словами можно было приговор подписать, — и ты теперь точно не отвертишься от переезда, Вик. Мне нужно знать, что вы с Машкой в безопасности. А не в этой вашей дыре…
Я тихонько вздыхаю. Переезд…
Это даже звучит страшно. А произойдет он сегодня. Почти что прямо сейчас! В бывшую квартиру Ветрова, отписанную мне!
Даже не представляю, как на эту идею отреагирует моя мама...
Мама оказывается не в восторге — и это слабо сказано.
— Вика, ты с ума сошла? — почему-то шепотом интересуется она, когда я зависаю на кухне, методично упаковывая чашки в коробку. Оно понятно, что Ветров нам там все оставил, но у Маруськи есть своя любимая тарелка для завтраков, мини-коллекция чашек с единорожками и еще куча всего по мелочи, что мелкая совершенно не захочет из своей жизни безвозвратно терять.
— Какой переезд? И почему к нему? После того, что он тебе сделал?
Ветров, кстати, при нашем с мамой разговоре отсутствует. Сегодня я без оглядки разрешила ему забрать Маруську из школы — на деле, я просто не хотела сталкивать его и маму слишком рано. Хотела сначала хотя бы попытаться проявить чудеса дипломатии и если не добиться перемирия от этих двух активно воюющих держав, то хотя бы вооруженного безмолвного нейтралитета.
— Не к нему, — я тихо вздыхаю, жалея, что мир не изобрел никаких таких специальных шлемов, чтобы все транслировать сразу в мозг своего собеседника, не тратя три тысячи слов на бессмысленные объяснения, — он уступил мне права на эту квартиру. Мне и Маруське. В счет алиментов. А сам Яр оттуда съедет.
Мама красноречиво закатывает глаза — мол, ну все же ясно, зачем все эти широкие жесты.
И я, возможно, бы к ней присоединилась, если бы точно не знала — нет, Ветров этим не пытается меня вернуть.
Бессмысленно — я не покупаюсь.
Ему меня можно взять бесплатно.
Это ужасно: поймать себя на этой паскудной мысли — и тут же затолкать её в самый темный угол, чтоб потом никогда не достать.
Восемь лет прошло — и я снова позволяю ему быть со мной рядом. Восемь лет позади — а мне все так же увлекательно с ним играть.
И если б я могла, я бы продлила одну только сегодняшнюю ночь еще на пару лет, вот только мне как-то нужно уложиться в жалкие две недели.
Я просто не выдержу его больше.
И нет — не потому что он невыносим. Как раз наоборот. В том-то и беда, что выносим.
Я проиграю и сдамся, снова позволив ему занять в моей жизни все свободное место. А этого допускать нельзя...
— Милая, у вас ведь с ним роман, — мамино замечание застает меня врасплох. Я аж роняю из руки чашку, которую только что заворачивала в мятую бумагу. Фух, ну, хоть не разбилось — упало всего лишь на стол.
— Да нет, мам, ну с чего ты взяла? — нервно возражаю я, стараясь не уводить глаз в сторону.
— Ты и вправду пытаешься меня обмануть, или мне это только мерещится, Виктория? — мамин строгий взгляд внезапно оказывается для меня сложнейшим из испытаний. Учительница — она и на пенсии учительница. На пенсии она даже опаснее, чем в молодости. Взгляд, просвечивающий тебя насквозь, со всеми твоими внутренностями, становится воистину страшным оружием.
— Мам… Я не… — даже будучи взрослой тетенькой, даже получив высшее юридическое образование и обзаведясь хорошо прокачанным умением не пускать эмоции наружу, оставляя их в самой глубине моей души, я все равно не научилась беззаботно врать маме. — Как ты поняла? — я сдаюсь и капитулирую маминым укоризненным глазам. Хотя есть подозрение, что сейчас, именно сейчас меня первый раз выдерут за всю мою долгую жизнь. Да-да, ремнем и по тому самому месту.
По крайней мере — я бы этому не удивилась.
Потому что то, что я делаю — оно и вправду свидетельствует только о том, что я совершенно не повзрослела, ничему не учусь и очень хочу снова спустить свою жизнь в унитаз, связавшись с этим мужчиной.
Мама не идет за ремнем.
Мама просто стоит и смотрит на меня, скрестив руки на груди и постукивая пальцем по левому предплечью.
— У тебя глаза… живые, — медленно сообщает мне мама, а потом сама тянется к оставленной на столешнице чашке, — я давно тебя такой не помню.
— Такой — это какой? — вопреки тому, что мне сейчас говорят, я хочу ежисто вздыбить иголки в боевом ирокезе.
— Свободной. Спокойной. Счастливой, — мама поживает плечами, — ты можешь говорить все что угодно, милая, но я видела тебя какой угодно за эти восемь лет, но не такой, как сейчас.. Даже в минуты, когда ты выходила победительницей из сложной ситуации, даже когда ты бегала на свидания с другими мужчинами — и не закатывай глаза, я знаю, что ты бегала, ты все равно не была счастлива до конца. Даже наполовину не была. А сейчас ты выглядишь так, будто все в мире вдруг взяло и встало на свои места.
Мне нечем крыть подобные откровения.
Я просто закусываю губу и молча заклеиваю коробку скотчем. Жду, когда мама продолжит, когда уже настанет время моей порки, а оно все никак не настает.
И не настает…
— Думаешь, я совсем с придурью, да? — мое самоосознание звучит неожиданно негромко. — Ведь он уже портил мою жизнь, а я… Да, я с ним временно, ненадолго, но… Я же с ним.
— Я не знаю, что тебе тут сказать, милая, — мама задумчиво перетирает ложки перед упаковкой, — возможно, да, дело в придури. Только так ли это однозначно плохо?
— Мама! — даже прибауточки Вознесенского меня не возмущали как эта мамина капитуляция на Ветровскую сторону. — Разве ты не должна меня пытаться отговорить?
— А ты хочешь, чтобы я тебя отговаривала? — мама насмешливо поднимает брови. — Если тебе нужно подурить голову моему бывшему зятю — то почему я должна этому препятствовать?
— Потому что… — я даже запинаюсь, пытаясь сформулировать это более внятно, — он ведь может повторить тот же номер, снова…
Мама молчит некоторое время, но по её глазам очевидно — это не она сдалась, она просто ищет наиболее подходящие слова для ответа.
— Ты сейчас — не юная девочка, милая, — наконец вздыхает она, — и ты сама говорила, твоя нынешняя работа — на ней тебя держат за знание языка и твои личные качества, а не связи твоего бывшего мужа. Навредить тебе сейчас сложнее. Да и будет ли он это делать? Это ты должна понять сама. Как и то, как тебе с Ярославом поступать и что делать.
Черт возьми, вот именно этого пожелания мне сейчас и не хватало.
Хотя нет, ремень я бы все-таки поняла лучше!
Когда возвращается Ветров с Маруськой — я все еще в процессе сбора «предметов первой необходимости», и нужно сказать — то, что я уже собрала, без грузчиков и грузовой машины увезти будет сложно. Одним багажником тут точно не обойдешься.
Яр оценивает это все скользящим взглядом, вздыхает и выходит на лестничную площадку организовывать и первое, и второе необходимое. Иногда он меня дьявольски радует своей сообразительностью.
— Мама, мы правда переезжаем? — у Маруськи такие огромные глаза, что в них можно и утонуть, если чуть попристальнее вглядеться.