Джина Майер – Невидимая угроза (страница 37)

– Вы успеете к девяти часам? – спросил Беккер.

– Конечно.

Филипп повесил трубку и вернулся к госпоже Клопп в приемную: нужно было, чтобы она забронировала билет на самолет в Дюссельдорф и номер в гостинице.

– На сегодня? – опешила она. – Сколько вы пробудете там?

– Не знаю.

– Но что мне сказать доктору Кэмпбелл-Шильдкнехту? Вы договаривались о встрече с советом директоров АО «Тройбур» еще месяц назад.

– Отмените. – Филипп пожал плечами. – Скажите, у меня несчастье в семье. Речь идет о моем отце.

Госпожа Клопп открыла рот, но тут же закрыла его. В этот момент она чем-то напоминала рыбу, выброшенную на берег. И снова ей хотелось задать Филиппу множество вопросов, на которые у него не было ответа.

Гостиница, в которой он остановился, оказалась довольно убогой. Двойная кровать с покрывалом в цветочек. Горчично-желтые занавески. Голубые обои. Ну, хотя бы ковровое покрытие не было грязным. Номер в гостинице обошелся ему почти в двести евро в сутки. Без завтрака.

– В городе ярмарка, – сообщила ему взмокшая от жары администратор. – Вам повезло, что у нас вообще остались свободные номера.

Не важно. Филипп сунул чемодан под кишевший короедами стол и плюхнулся на кровать. Под потолком висела уродливая люстра, оранжевая, засиженная мухами.

«Бог бережет для детей его несчастье его. Пусть воздаст Он ему самому, чтобы он это знал».

Филипп уже выяснил, что это цитата из Ветхого Завета. Из Книги Иова. Там речь шла о споре между Богом и Сатаной. Дьявол утверждал, что Иов рано или поздно отречется от Бога, если тот подвергнет его испытаниям. Бог говорил, мол, не отречется. Он лишил Иова всего: состояния, детей, здоровья. И все из-за дурацкого спора. Вопреки любой логике Иов остался крепок в своей вере. Бог выиграл спор. Естественно – иначе эта история не попала бы в Библию.

В таком контексте смысл анонимного сообщения был вполне понятен: «Ты, дорогой мой Филипп, умрешь, потому что я хочу отомстить твоему отцу».

Впрочем, думал Филипп, его отец, в отличие от Иова, не очень-то расстроится, если Филипп умрет. Его ничто не связывало с сыном – он зачал Филиппа, а потом потратил на него кучу денег. Безусловно, когда речь шла о его детях от второго брака, ситуация выглядела иначе. Филипп хотел узнать, получали ли они анонимные сообщения. И сделать это нужно было до того, как завтра он отправится к комиссару.

Он пролистнул записную книжку, нашел номер отца и сохранил его в телефоне. Сердце билось все чаще. Знают ли брат и сестра о его существовании? Как ему представиться? «Меня зовут Филипп Пройсс, я ваш брат»?

– Чепуха какая-то, – пробормотал Филипп.

Он подошел к минибару, взял маленькую бутылку водки и осушил ее в три глотка. Он не привык к алкоголю, и водка сразу ударила ему в голову. Все вокруг было как в тумане, но Филиппу стало легче. «Теперь все наконец-то прояснится», – подумал он и снова взял телефон.

На этот раз он решился позвонить.

Нас в комнате четверо. Круто, что тут скажешь. В этом дерьмовом интернате нет отдельных комнат, как в Фюрстенхофе. А ведь старик платит столько же, как в той школе. Но, может, он специально выбрал самый дерьмовый интернат.

«Пойдет тебе на пользу, – говорил он. – Может, хоть думать начнешь. Может, до тебя дойдет, как тупо ты себя повел. Дважды вылететь из школы, где это видано! Тебе шестнадцать лет, и ты все еще в восьмом классе. Тут уж надо постараться».

«Заткнись, тварь, – ответил я. – Если бы ты меня не лупил, то сейчас сэкономил бы свои деньжата. Я б тогда уже закончил школу. А может, и гимназию».

Он посмотрел на меня так, будто опять хотел отметелить. Но не решился.

Я живу в комнате с прыщавым уродом, заикой и придурком. Ясно, я ж новенький, вот они меня и запихнули в комнату к лохам. Кто еще захочет жить с такими?

Но мне плевать, с кем я живу и что подумают остальные. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. И тут они сразу доперли. Заводилу в моем классе зовут Марко. Он здесь всем верховодит. Ему хмыкнуть достаточно – и все уже на тебя налетели, как мухи на кусок дерьма. За ужином он косо на меня смотрит. Еще и ухмыляется, зараза.

«Проблемы?» – спрашиваю я.

«Как знать», – говорит он. И ухмыляется еще шире.

Он сидит, я стою. Я нагибаюсь к его лицу, близко-близко, будто хочу его засосать. От него пахнет ветчиной и чаем с фруктовой отдушкой. Я думаю: чем же пахнет от меня?

«Полезешь ко мне – я тебя в зад оттрахаю, понял?» – тихо говорю я.

Я выпрямляюсь и вижу, как один из учителей направляется к нам. Как надзиратель в тюряге.

«Проблемы?» – спрашивает он.

«Не-е», – говорю я и ухожу.

Марко, козел трусливый, тут же повторяет ему, что я сказал.

Один день в интернате – и мне уже влепили первый выговор.

Но после этого ко мне никто не лезет.

Глава 14

Для Софии отец всегда был маяком в бурном море жизни. Мать была женщиной импульсивной и часто меняла свои решения. А вот на отца можно было положиться.

И тут такое… Бывшая жена. Брат, о котором они с Морицом и не подозревали. И, наверное, все это – только вершина айсберга.

– Почему вы нам ничего не рассказывали? – спросил Мориц на следующее утро после того, как они нашли свидетельство о разводе.

– Что вы еще от нас скрываете? – поддержала брата София.

Госпожа Ротэ включила кофеварку. Она только проснулась и даже еще не сняла пижаму. Под глазами у нее пролегли серые круги, кожа казалась тонкой, как папиросная бумага. На щеках багровела сетка лопнувших сосудов. Наверное, этой ночью она тоже почти не спала.

– Откуда вы знаете? – спросила она, не глядя на детей.

– Какая разница? – возразил Мориц. – Знаем – и все тут.

Госпожа Ротэ молча кивнула.

– Йохен так решил. Он не хотел, чтобы вы узнали о брате. «Скажем им потом, когда они вырастут», – повторял он. Но чем старше вы становились, тем труднее было рассказать вам обо всем. Вот мы и молчали.

– Но почему? – воскликнул Мориц. – В наше время развод не редкость. Каждая вторая пара разводится.

– Думаю, отец стыдился того, что не общается с Филиппом. Все же это его сын.

– А почему не общается?

– Его бывшая жена так захотела. Не смогла его простить.

– Почему они развелись? – спросил Мориц. – Из-за тебя?

– Нет. Это случилось задолго до нашей встречи. Мы с Йохеном познакомились, когда он уже был разведен.

– Филиппу уже двадцать четыре. И все эти годы его мать запрещала папе общаться с сыном? – удивилась София. – Как такое вообще возможно? После развода папа автоматически должен был получить право навещать сына. Судебный запрет возможен лишь в том случае, если человек избивает жену или ребенка или вообще полный псих.

– Мать была категорически против их встреч. Чего только не делала. Она очень страдала, когда Йохен с ней расстался. А он не хотел ее травмировать. Вы же знаете своего отца, он избегает любых конфликтов.

София презрительно хмыкнула. «Вы же знаете своего отца». Слова матери прозвучали как издевка.

– Бывшая жена Йохена умерла лет пять-шесть назад. Филиппу только исполнилось восемнадцать. Тогда Йохен все думал, не поговорить ли с ним. Но так и не решился. Мне кажется, он надеялся, что Филипп сам с ним свяжется. Но этого не произошло. Тот ни разу не позвонил, ни разу не написал.

– Может, Филипп ждал, что папа с ним свяжется, – предположила София.

– Может быть. – Мать покачала головой. – Признаюсь вам, я была рада, что они так и не встретились. Могу себе представить, что мать Филиппа наговорила ему об отце. Он, наверное, ненавидел Йохена. После стольких лет трудно что-то исправить.

– Я просто хочу знать, получал ли он эти сообщения, – задумчиво протянул Мориц.

– Филипп? – испугалась мать. – Как тебе такое только в голову пришло? Безумие какое-то.

– Ну и что? Так и есть. Вся эта история попахивает безумием.

Мать положила кофе в кофеварку и поставила две чашки под краны. Машинка взвыла, и в чашки полился черный кофе. Одну чашку госпожа Ротэ протянула Морицу, вторую – Софии.

– Тебе пора, София.

– Я сегодня не пойду в школу. Что мне там делать? У нас каникулы через неделю. И нам нужно обратиться в полицию. Когда они услышат об анонимных сообщениях, то точно зашевелятся. Пора бы им браться за дело.

Расследование взялся вести комиссар Беккер. Ему было за пятьдесят – усатый мужчина с пивным животиком, блестящей лысиной и застывшим на лице выражением разочарования. Но когда они показали ему письма и эсэмэски, разочарование сменилось осторожным интересом.

– Угрозы? – с надеждой переспросил он. – Это уже что-то.