Джин Вулф – Кальде Длинного Солнца (страница 50)

— Пули пробьют их баррикаду насквозь. Я оглядел ее, и там много мебели. Всякое старье, и доски не толще твоего большого пальца. Я — сержант Саламандра.

Они пожали руки.

— Я подумал о том же самом, когда карабкался на нее, сержант, — сказал Шелк. — Но там есть и более тяжелые вещи, хотя даже стулья и все такое могут закрыть вам обзор.

— У них нет ничего, что бы я хотел увидеть, — фыркнул Саламандра.

Зато этого нельзя было сказать о гвардейцах, как понял Шелк, поглядев за поплавок. На перекрестке, в ста шагах от вершины холма, стоял талос, его огромная клыкастая голова (настолько похожая на голову того талоса, которого он убил под святилищем Сциллы, что можно было считать их братьями) поворачивалась из стороны в сторону, по очереди наблюдая за каждой из улиц. Лиана очень бы заинтересовалась, если, конечно, она еще не знает о нем.

— Сюда. — Саламандра открыл дверь одного из темных магазинов; его голос и хлопнувшая дверь зажгли огоньки. Внутри труперы, снявшие с себя части брони и более-менее перевязанные, лежали на одеялах на мозаичном полу. Один простонал, проснувшись от шума или света. Двое других, казалось, не дышали. Шелк встал на колени перед ближайшим и пощупал его пульс.

— Не ему. Сюда.

— Им всем, — сказал Шелк. — Я собираюсь принести Прощение Паса им всем по одному, а не всем вместе. Для этого нет никакого оправдания.

— Большинство уже получило его. Как этот.

Шелк посмотрел на сержанта, но, глядя в тяжелое неприятное лицо, не смог сделать вывод насчет правдивости его слов. Шелк встал:

— Я полагаю, этот человек мертв.

— Да, и мы уберем его отсюда. Сюда. Этот еще нет. — Саламандра подошел к человеку, который стонал.

Шелк опять встал на колени. Кожа раненого оказалась холодной на ощупь.

— Сержант, ты заморозил его.

— А ты что, доктор?

— Нет, но я знаю кое-что о том, как ухаживать за больными. Авгур обязан.

— Нет рана. — Орев прыгнул с плеча Шелка на грудь раненого. — Нет кровь!

— Оставь его, ты, глупая птица.

— Нет рана, — опять свистнул Орев. — Нет кровь!

Лысый человек не выше Лианы вышел из-за одной из пустых витрин. Хотя он держал в руке карабин, на нем не было ни брони, ни формы.

— Он… он нет, патера. Не раненый. По меньшей мере, у него нет… я ничего не нашел. Мне кажется, что у него сердечный приступ.

— Неси одеяло, — сказал Шелк Саламандре. — Два одеяла. Немедленно!

— Я не подчиняюсь приказам каждого гребаного мясника.

— Тогда его смерть будет на твоей совести, сержант. — Шелк вынул из кармана четки. — Принеси два одеяла. И три будет не слишком много. Наверняка твои люди, наблюдающие за мятежниками, смогут поделиться ими. Три одеяла и чистую воду.

Он наклонился над раненым; четки положенным образом свисали с правой руки.

— Именем всех богов ты прощен, сын мой. Я говорю от имени Великого Паса, Божественной Ехидны, Жгучей Сциллы, Чудотворной Молпы… — Имена слетали с языка, каждое со звучным эпитетом, имена пустые или нагруженные страхом. Пас, план которого одобрил Внешний, мертв; Ехидна — чудовище. Шелк говорил и помахивал четками, и все время ему мерещился призрак — но не доктор Журавль, а тот симпатичный жестокий хэм, который считал себя советником Лемуром.

«Монарх хотел сына, который должен был стать его наследником, — сказал фальшивый Лемур. — Сцилла имела такую же сильную волю, как и сам монарх, но была женщиной. Однако отец позволил ей основать наш город и много других. Она основала и Капитул, пародию на государственную религию ее собственного витка. Королева родила монарху еще одну девочку, но та оказалась еще хуже — великолепная танцовщица и искусная музыкантша, она была подвержена приступам безумия. Мы называем ее Молпа. Третий ребенок, мальчик, оказался не лучше первых двух, потому что был слеп, с рождения. Он стал Тартаром, тем самым, которому вы поручили заботиться о себе, патера. Вы считаете, что он может видеть без света. Но правда в том, что он вообще не может видеть дневной свет. Ехидна опять забеременела и родила еще одного мальчика, здорового, который унаследовал мужское безразличие отца к физическим ощущениям остальных, но довел его почти до безумия. Сейчас мы называем его Гиераксом…»

И этот мальчик, над которым он наклонился и рисовал знаки сложения, был почти мертв. Возможно — только возможно, — он может почерпнуть из литургии утешение и даже силу. Боги, которым он молится, могут быть недостойны его — или любого другого — молитвы; но, безусловно, сама молитва может считаться чем-то, может что-то весить на некоторых весах. Так должно быть, или Виток сошел с ума.

— Внешний тоже прощает тебя, сын мой, и поэтому я говорю и от его имени. — Последний знак сложения, и все. Шелк вздохнул, содрогнулся и убрал четки.

— Другой их не говорил, — сказал ему гражданский с карабином. — Последние слова.

Шелк так долго ждал и боялся этого замечания, что сейчас испытал что-то вроде освобождения.

— Многие авгуры считают Внешнего младшим богом, — объяснил он, — но не я. Сердце? Ты это сказал? Он слишком молод, у него не может быть болезни сердца.

— Его зовут корнет Маттак[10]. Его отец — мой клиент. — Маленький ювелир наклонился ближе к Шелку. — Сержант убил того, другого авгура.

— Другого?..

— Патеру Мурена. Он сказал мне свое имя. Когда он закончил молитвы Пасу, мы немного поговорили, и я… я. И я… — Слезы потекли из глаз ювелира, внезапные и неожиданные, как струя из разбитого кувшина. Он вынул синий носовой платок и высморкался.

Шелк опять наклонился над корнетом, ища рану.

— Я сказал, что подарю ему чашу. Чтобы собирать кровь, ты понял?

— Да, — рассеянно сказал Шелк. — Я знаю, для чего.

— Он сказал, что использует желтые горшки, и я ответил… ответил…

Шелк встал и подобрал маленький рюкзак.

— Где его тело? Ты уверен, что он мертв? — Орев опять вспорхнул ему на плечо.

Ювелир вытер глаза и нос.

— Мертв ли он? Святой Гиеракс! Если бы ты увидел его, то не спрашивал. Он снаружи, в переулке. Этот сержант пришел, когда мы говорили, и застрелил его. В моем магазине! Потом оттащил его наружу.

— Пожалуйста, покажи мне его. Он принес Прощение Паса всем остальным, верно?

Ведя Шелка мимо пустых демонстрационных витрин в заднюю часть магазина, ювелир кивнул.

— Корнета Маттака никто не ранил, верно?

— Да. — Ювелир откинул в сторону занавеску из черного бархата, за которой открылся узкий коридор. Они прошли мимо запертой на замок железной двери и остановились перед такой же дверью, запертой на тяжелый засов. — Я сказал патере, что, когда все кончится, я дам ему золотую чашу. Пока он приносил Прощение Паса, я убирал вещи из витрин. Он сказал, что никогда не видел столько золота и что они копят на настоящий золотой потир. В мантейоне был один, перед тем, как он там появился, но они были вынуждены продать его.

— Я понимаю, почему.

Ювелир снял второй засов и прислонил его к стене.

— И я опять сказал, что, когда все кончится, я дам тебе один, чтобы ты помнил эту ночь. У меня, уже почти год, есть один, очень симпатичный, простое золото, хотя выглядит отнюдь не простым, понимаешь, что я имею в виду? Он улыбнулся, когда я ему это сказал.

Железная дверь открылась под скрип ржавых петель, мучительно напомнивший Шелку садовые ворота его дома.

— И я сказал: «Патера, иди со мной в кладовую, где я храню драгоценности, и я покажу его тебе». А он положил руку мне на плечо и сказал: «Сын мой, не считай себя связанным своим обещанием. Ты не клялся никаким богом». И… и…

— Дай мне посмотреть на него. — Шелк вышел в переулок.

— И тогда сержант вошел и застрелил его, — закончил ювелир. — Так что не возвращайся обратно, патера.

В холодной, пахнувшей злом темноте кто-то шептал те самые молитвы, которые только что закончил Шелк. Он услышал имена Фэа и Сфингс, за которыми последовала обычная завершающая фраза. Голос был старческий; на одно жуткое мгновение Шелку показалось, что это голос патеры Щука.

К тому времени, когда коленопреклоненный человек встал, глаза Шелка уже привыкли к темноте.

— Вы подвергаете себя страшной опасности, — сказал Шелк, вовремя проглотив титул сгорбленной фигуры.

— Вы тоже, патера, — сказал ему Квезаль.

Шелк повернулся к ювелиру:

— Пожалуйста, иди внутрь и закрой дверь на засов. Мне нужно поговорить… со своим товарищем, авгуром. Предостеречь его.

Ювелир кивнул, и железная дверь с грохотом закрылась; тьма переулка стала еще темнее.

Несколько секунд Шелку казалось, что он просто потерял Квезаля в темноте; однако тот действительно исчез. Патера Мурена — чей возраст, рост и вес невозможно было определить без света — лежал на спине в грязи переулка с четками в ладонях и руками, аккуратно сложенными на развороченной груди; лежал один, в последнем одиночестве смерти.

Глава седьмая

Где Фелкс держит зеркало

Шелк остановился перед впечатляющим фасадом гостиницы Горностая. Она была построена как частный дом, или так казалось — построена для кого-то с бездонным кошельком и глубоким уважением к колоннам, аркам, фризам, карнизам и тому подобному, всему тому, что Шелк раньше видел только в виде выцветших изображений, нарисованных на в остальном плоских фасадах домов из коркамня; здесь они были настоящими каменными джунглями, поднимавшимися в небо на добрые пять этажей. Нарочито небольшая полированная вывеска на широкой зеленой двери объявляла: «Отель Горностай».