Джин Вулф – Эпифания Длинного Солнца (страница 5)
– Твое Высокомудрие оказывает мне великую честь. По-моему, тут следует принимать в расчет также… мм… спящую армию. Несомненно, советник Лемур… э-э… Лори не замедлит призвать ее… э-э… под ружье, буде сочтет положение… мм… угрожающим.
– Твое мнение, патера.
Чашка Реморы задребезжала о блюдце.
– Пока… э-э… верность городской стражи остается… мм… безукоризненной, Твое Высокомудрие… – Осекшись, Ремора шумно перевел дух. – На мой взгляд, хотя я, разумеется, в делах военных… мм… не специалист, пока городская стража верна властям, патере кальду… э-э… мм… победы не одержать.
Казалось, Кетцаль слушает только грозу: часы в форме гроба, стоявшие у дверей, успели оттикать не менее пятнадцати раз, а комнату все это время наполняло лишь завывание ветра да хлесткий стук дождя в стекла окон.
– Ну а, допустим, тебе сообщили, что часть стражи уже перешла на сторону Шелка?
Ремора невольно вытаращил глаза.
– У Твоего Высокомудрия?..
– Не имеется никаких резонов так полагать. Вопрос мой – чисто гипотетический.
Прекрасно знакомый с «гипотетическими» вопросами Кетцаля, Ремора вновь перевел дух.
– Тогда я, Твое Высокомудрие, сказал бы, что в столь злосчастном положении… при столь плачевном стечении… мм… обстоятельств наш город окажется в… мм… весьма опасных водах.
– А Капитул?
Ремора удрученно поник головой.
– И Капитул также, Твое Высокомудрие. В той же степени, если не хуже. Будучи авгуром, Шелк вполне… э-э… вполне может объявить себя не только кальдом, но и Пролокутором.
– Действительно. Почтения к тебе, коадъютор, он не питает?
– Отнюдь, Твое Высокомудрие! Совсем… э-э… наоборот!
Кетцаль молчал, прихлебывая из чашки бульон.
– Неужели Твое Высокомудрие… э-э… намерен поддержать сторонников… мм… патеры кальда силами Капитула?
– Поручаю тебе, патера, составить и разослать циркуляр. В твоем распоряжении почти шесть часов, и этого более чем достаточно, – распорядился Кетцаль, не отрывая взгляда от чашки с неподвижной, густой бурой жидкостью. – После службы в Великом Мантейоне я его подпишу.
– Наказ всему клиру, Твое Высокомудрие?
– Подчеркни особо: наш священный долг – утешение раненых и Прощальная Формула для умирающих. Намекни также – намекни, избегая определенности в утверждениях, что…
Осененный новой идеей, Кетцаль умолк.
– Да, Твое Высокомудрие?
– Что смерть Лемура положила конец былым притязаниям советников на власть. С патерой кальдом, с Шелком ты, говоришь, знаком?
– Да, Твое Высокомудрие, – кивнул Ремора. – И не далее как вечером сциллицы имел с ним… э-э… довольно-таки продолжительную беседу. Касательно финансовых… мм… неурядиц его мантейона и… э-э… различных других материй.
– А я – нет, патера. Лично я с ним не знаком, но прочел все донесения из его досье – и от наставников, и от его предшественника. Отсюда и мои рекомендации. Прилежен, деликатен, умен, благочестив. Нетерпелив… обычное дело для его возраста. Почтителен, что подтверждаешь ты сам. Неутомимый труженик, что при всякой возможности подчеркивал его наставник по теономии. Мягок, сговорчив. В течение последних дней снискал немыслимую популярность. Преуспев в свержении Аюнтамьенто, вероятно, останется прежним этак около года, а то и намного дольше. Хартийное правительство во главе с юным авгуром, которому, дабы сохранить за собою власть, потребуются опытные советчики…
Ремора истово закивал.
– В самом деле, Твое Высокомудрие, в самом деле! Вот и меня осенила та же… э-э… светлая мысль!
Кетцаль качнул чашкой в сторону ближайшего из окон.
– Как видишь, мы претерпеваем перемену погоды, патера.
– И… мм… на удивление основательную, Твое Высокомудрие.
– К ней надлежит приспособиться. Вот отчего я спрашивал, умеет ли юный Наковальня плавать. Сможешь связаться с ним, передай: пускай гребет смело, не жалея сил. Все ли ты понял?
Ремора вновь закивал.
– Я… мм… приложу все усилия, чтоб беззаветная поддержка… э-э… законной, священной власти со стороны… мм… Капитула сделалась очевидна каждому, Твое Высокомудрие.
– Тогда ступай. Ступай и займись циркуляром.
– Но что, если Аламбрера не… э-э… а?
Увы, если Кетцаль и услышал его, то никак сие не проявил. Поднявшись с кресла, Ремора попятился к выходу и, наконец, затворил за собою дверь. Тогда Кетцаль поднялся на ноги тоже, и сторонний наблюдатель (случись таковой поблизости) изрядно удивился бы, увидев, сколь он, сухощавый, сморщенный, высок ростом. Плавно, словно бы на колесах, скользя по ковру, Пролокутор приблизился к окну, выходившему в сад, рывком распахнул широкие створки, впустив внутрь проливной дождь и шквал ветра, подхвативший, развернувший его шелковично-лиловые ризы за спиной, точно хоругвь.
Какое-то время он стоял у окна без движения, не обращая внимания на косметику, телесно-розовыми и тускло-желтыми ручьями струящуюся с лица, в задумчивости любуясь тамариндом, посаженным по его приказанию под окном двадцать лет тому назад. За два десятилетия тамаринд вырос, вытянулся к небу выше множества считавшихся высотными зданий, а его глянцевитые, омытые ливнем листья касались оконного переплета и даже, пусть лишь на ширину детской ладошки, заглядывали в спальню, подобно множеству пугливых сибилл, не сомневающихся в хозяйском радушии, но, по обыкновению, застенчивых, робких… ну а породившее их дерево, взращенное личными стараниями Кетцаля, достигнув более чем достаточной величины, служило ему источником непреходящей радости. Надежное укрытие, память о родном доме, торный путь к свободе…
Вновь скользнув через комнату, Кетцаль накрепко запер дверь и сбросил насквозь промокшие ризы. Дерево даже в такую грозу куда безопаснее, хоть он и умеет летать…
Громада утеса скользнула навстречу, нависла над головой, укрыла сидевшего на носу Чистика от непогоды одновременно с последним посвистом ветра, еще разок, на прощание, хлестнувшего в лицо ледяным дождем. Окинув взглядом отвесную скалу, Чистик направил иглострел на авгура, дежурившего у фала.
– Гляди у меня, больше не балуй. Ишь, понятливый какой стал!
Гроза, разразившаяся еще на ростени, даже не думала униматься.
– Правь вон туда! – рявкнула Синель, указывая курс рукой.
Ледяные водопады, струившиеся с ее слипшихся, обвисших малиново-алых локонов, сливались в реку меж полных грудей, устремлялись к обнаженным чреслам.
Старый рыбак-рулевой коснулся фуражки.
– Слушаюсь, о Сцилла-Испепелительница!
Из Лимны они вышли ночью, на исходе мольпицы. С ростени до затени солнце перечеркивало струей белого пламени слепящее глаза небо; свежий и крепкий поутру, ветер со временем переменился, ослаб, сменившись прерывистыми, легчайшими дуновениями, а к часу закрытия рынка унялся вовсе. Большую часть того дня Чистик прятался в тени паруса, а Синель – под галфдеком, но без толку: и он, и она, не говоря уж об авгуре, жутко обгорели на солнцепеке. К ночи над озером вновь поднялся ветер, но, как назло, встречный.
Управляемые старым рыбаком, под окрики вселившейся в Синель великой богини, велящей держаться еще, еще круче к ветру, они лавировали, лавировали, лавировали без конца, и Чистик с авгуром, то и дело одолеваемые тошнотой, лихорадочно отчерпывали воду на каждой смене галса, лодка кренилась так, что планширь едва не уходил под волну, а топовый фонарь бешено раскачивался из стороны в сторону, с грохотом бился о мачту, стоило лодке изменить курс, и с полдюжины раз угасал, заставляя троих донельзя усталых людей на борту замирать, вздрагивать в страхе напороться на кого-нибудь в темноте либо самим угодить под таранный удар чужого форштевня.
В один прекрасный момент авгуру вздумалось выхватить из-за брючного пояса Чистика иглострел. Пришлось задать ему трепку, пнуть раз-другой под ребра и вышвырнуть за борт, в буйные волны озера, после чего старому рыбаку едва-едва, благодаря поистине чудесному сочетанию смекалки с везением, удалось выловить его багром. Ростень привела с собой новый, юго-восточный ветер, да не просто свежий – прямо-таки штормовой, одну за другой гнавший перед собою бессчетные косые пелены проливного дождя, рассекаемые вспышками молний.
– Парус долой! – завизжала Синель. – Трави, идиот, трави! Майна рей!
Авгур поспешно принялся травить фал. Годами десятью старше Чистика, с далеко, по-заячьи, выпирающими вперед зубами, он стер в кровь крохотные нежные ладошки едва ли не прежде, чем лодка покинула Лимну.
Как только рей с грохотом рухнул вниз, Чистик развернулся, сощурился, устремив взгляд прямо по курсу, но, не сумев разглядеть ничего, кроме мокрого камня, добился лишь возмущенного писка из-под колен, служивших каким-никаким, а все же укрытием еще одному, пятому, члену команды.
– Вылазь, – бросил он ручной птице Шелка. – Вылазь, тут нас сверху скала закрывает.
– Вылазь – нет!
В сравнении с открытым озером у подножья утеса было довольно сухо, а скалы прикрывали от ветра, однако в их тени сделалось гораздо холодней, и Чистик поневоле вспомнил, что его новая летняя рубашка, надетая для поездки в Лимну, промокла до нитки, как и свободные, мешковатые брюки, а юфтевые башмаки с высоким верхом полны воды.
Узкий фиорд, в который свернула лодка, становился все уже и уже. Мокрые черные скалы слева и справа возвышались над топом мачты кубитах в пятидесяти, а то и больше, там и сям с обрыва струились, с шумным плеском падали в тихое озеро порожденные ливнем серебристые ручейки. Вскоре утесы сомкнулись над головой. Окованный железом эзельгофт мачты заскрежетал о камень.