Джин Вулф – Эпифания Длинного Солнца (страница 16)
– Прошу прощения, мой кальд?
– Не обращай внимания: это я сам с собой.
Отвергнув предложенную капитаном помощь, он принялся качать рукоять помпы, пока не сумел ополоснуть лицо и встрепанные соломенно-желтые волосы студеной водой, ныне явственно, сколько ни убеждай себя, что это лишь причуды воображения, отдававшей запахами подземелий, намылил голову, ополоснулся и насухо вытерся кухонным полотенцем.
– Не сомневаюсь, тебе, капитан, тоже хочется немного умыться. Прошу, не стесняйся, приводи себя в порядок, а я поднимусь наверх и переоденусь.
Лестница оказалась куда круче, чем ему помнилось; обитель, которую Шелк никогда не считал просторной, словно бы сделалась теснее прежнего. Усевшись на кровать, остававшуюся неприбранной с утра мольпицы, он хлестнул по смятым простыням повязкой доктора Журавля.
Прихожанам Шелк сгоряча обещал предать рубашку и свободные кофейные брюки огню, однако то и другое, пусть грязное и промокшее, осталось практически новым, причем великолепного качества. Отстиранная, такая одежда прослужит кому-нибудь из бедняков около года, если не больше… Рассудив так, Шелк швырнул снятую рубашку в корзину для грязного белья.
Азот, стащенный из будуара Гиацинт, торчал за поясом брюк. Прижав рукоять к губам, Шелк подошел к окну и вновь осмотрел его. Судя по словам Журавля, азот этот вовсе не принадлежал Гиацинт: Журавль попросту отдал его ей на хранение, решив, что ее комнаты с меньшей вероятностью подвергнутся обыску. Сам же Журавль получил азот от некой безымянной тривигантской ханым для поднесения в подарок Крови. Кто же в таком случае ему хозяин? Кровь? Если так, азот следует вернуть Крови всенепременно. Новые покражи у Крови недопустимы: в фэалицу Шелк и так зашел в сем направлении чересчур далеко. С другой стороны, если Журавль имел (а по всему судя, имел) полномочия распорядиться азотом по собственному усмотрению, теперь азот принадлежит ему, Шелку, поскольку получен им в дар от умиравшего Журавля. К примеру, азот можно продать за несколько тысяч карточек, а деньги пустить на благое дело… однако недолгий самоанализ самым наглядным образом продемонстрировал, что Шелк не расстанется с ним ни за какие богатства, пусть даже имеет полное право поступить с ним как пожелает.
Кто-то в толпе за садовой оградой заметил его, стоящего у окна. Люди приветственно завопили, толкая друг друга локтями, кивая в сторону Шелка. Отступив назад, Шелк задернул занавеси и снова окинул пристальным взглядом азот Гиацинт – образчик суровой, безжалостной красоты, оружие, стоящее целой роты городской стражи, клинок, сразивший талоса в подземельях под святилищем Сциллы, тот самый, которым Гиацинт угрожала ему, отказавшемуся возлечь с нею…
Неужто нужда ее вправду была столь велика? А может, она надеялась, отдавшись Шелку, внушить ему любовь, в точности как сам он надеялся (да-да, зерно истины в этой мысли определенно имелось) внушить ей любовные чувства, отказав в домогательствах? Кто такова Гиацинт? Проститутка, женщина, покупаемая на ночь за несколько карточек – другими словами, по цене разума какого-нибудь всеми забытого, жалобно воющего в одиночестве смотрителя вроде того, из подземной башни. Кто таков он? Авгур, представитель высочайшего, святейшего из сословий – так уж ему втолковывали с самого детства…
Авгур, готовый на кражу, лишь бы добыть ровно столько, сколько стоит ее тело. Авгур, готовый посреди ночи забраться в дом человека, с которого только днем бесцеремонно стребовал три карточки. Одна из этих карточек пошла на покупку Орева и клетки для его содержания. Хватило бы всех трех, чтобы купить Гиацинт, чтоб привести ее в старую, тесную треугольную клетку обители авгура с засовами на дверях и решетками на окнах?
Положив азот на комод, он поместил рядом иглострел Гиацинт и четки и снял брюки. Брюки оказались еще грязней, чем рубашка: на коленях грязь вовсе засохла лепешками вроде штукатурки, только благодаря темному цвету ткани не слишком бросалась в глаза. При виде плачевного состояния брюк Шелку пришло в голову, что авгуры, вполне возможно, носят черное не только затем, чтоб, прячась за цветом Тартара, подслушивать разговоры богов, но и потому, что черный особенно выгодно, драматически оттеняет свежую кровь, прекрасно маскируя пятна, которых не отстирать.
Следом за брюками в корзину для грязного белья отправились и трусы, не столь грязные, но в той же мере, что и все остальное, вымокшие под дождем.
Люди простые, грубые зовут авгуров мясниками вовсе недаром: мясницкой работы ему на сегодняшний день предстоит более чем достаточно. Оставив в стороне пагубные склонности к воровству, вправду ли божество наподобие Иносущего ставит авгуров хоть сколько-нибудь выше женщин того же сорта, что и Гиацинт? Могут ли авгуры, будучи лучше людей, которых представляют перед богами, оставаться их представителями? И био, и хемы в глазах богов – создания равно презренные, а по большому счету, чьи взгляды, кроме божьих, стоит принимать во внимание?
И тут Шелк обнаружил, что смотрит прямо в глаза, взирающие на него из мутного, крохотного зеркальца для бритья. Еще мгновение, и под ними, чуть ниже, проступила улыбка – жуткий оскал Мукор.
– А ведь я уже не в первый раз вижу тебя без одежды, – жеманно, с карикатурным кокетством заметила она.
Ожидая увидеть ее восседающей на кровати, Шелк развернулся, будто ужаленный, однако Мукор позади не оказалось.
– Я хотела сказать кое-что насчет моего окна и отца. Ты собирался просить отца запереть мое окно, чтоб я не могла больше выбираться наружу и приставать к тебе.
К этому времени Шелк успел взять себя в руки и, натянув чистые трусы, найденные в комоде, отрицательно покачал головой.
– Нет, вовсе не собирался. Надеялся, что не придется.
– Мой кальд? – донеслось из-за двери в спальню.
– Минутку, капитан, сейчас спущусь.
– Я слышал голоса, мой кальд. Тебе ничто не грозит?
– В этой обители обитают призраки, капитан. Если угодно, взойди наверх, взгляни сам.
Мукор тоненько захихикала.
– Это вот так ты разговариваешь с ними? С теми, которые в стеклах?
– То есть со смотрителями? – А ведь об одном из смотрителей он только что вспоминал… неужто она способна читать мысли? – Да, очень, очень похоже. И сама ты наверняка их видела.
– По-моему, сходства мало.
– Возможно, и так, – согласился Шелк, с немалым облегчением натянув чистые черные брюки.
– Я думала, что сама одной из них тебе покажусь.
Шелк кивнул, признавая ее правоту.
– Да-да… ты пользуешься своим окном, как боги – Священными Окнами. Странно, что мне до сих пор не приходило в голову сей параллели…
Лицо (но вовсе не отражение лица) в зеркале заплясало, закачалось вверх-вниз.
– Так вот, я что хотела сказать: советовать отцу насчет моего окна уже ни к чему. Бесполезно. Вдобавок теперь он убьет тебя, как только увидит. Так велел ему Потто, а он согласился.
Выходит, Аюнтамьенто пронюхал, что Шелк жив и в городе, и вскоре узнает, если еще не узнал, что он здесь. И тогда непременно пошлет сюда оставшихся верными стражников, а может быть, даже солдат…
– Но это неважно. Мое тело все равно скоро умрет, и я стану свободной, как остальные. Тебе не все равно?
– Нет, вовсе нет. Вовсе не все равно. Отчего твое тело должно умереть?
– Оттого, что я больше не ем. Раньше мне нравилось есть, а теперь разонравилось. Свобода куда как лучше.
Лицо Мукор начало меркнуть. Стоило Шелку моргнуть, и в зеркальце не осталось ничего, кроме темных провалов на месте ее глаз, затем дуновение ветерка всколыхнуло занавеси, и провалы исчезли тоже.
– Тебе нужно есть, Мукор. Я вовсе не хочу твоей смерти, – заверил ее Шелк и сделал паузу, надеясь на ответ, однако ответа не последовало. – Я знаю, ты меня слышишь. Ты должна есть.
Еще ему очень хотелось признаться, что он виноват перед нею и перед ее отцом, что непременно загладит вину, пусть даже Кровь после этого убьет его… но было поздно.
Утерев глаза, Шелк вынул из комода последнюю чистую рубашку. Четки с носовым платком отправились в карман брюк, а в другой карман лег иглострел Гиацинт. (Да, иглострел он намеревался вернуть хозяйке при первом же случае, однако сомнительный момент их новой встречи казался невероятно, мучительно отдаленным.) Затем Шелк сунул за брючный пояс азот: возможно, внутренности жертв намекнут, как надлежит поступить с ним далее. Может, все же продать? Едва подумав об этом, Шелк вновь вспомнил о жалобно вывшем лице во множестве стекол, столь схожем с лицом Мукор в его зеркальце, и невольно вздрогнул.
Ну что ж, при чистом воротничке и манжетах ризы поплоше, пожалуй, сойдут. Пора.
Капитан, поджидавший Шелка у подножия лестницы, выглядел почти так же щегольски, как и в том лимнинском заведении… как бишь его? Да, в «Ржавом фонаре».
– Я беспокоился о твоей безопасности, мой кальд.
– Вернее, о моей репутации? Ведь голос ты слышал женский.
– Скорее детский, мой кальд. Девчоночий.
– Если угодно, можешь обыскать верхний этаж, капитан. Обнаружишь там женщину – или ребенка, неважно – будь добр, дай мне знать.
– Забери Иеракс мои кости, если я помышлял о чем-то подобном, мой кальд!
– Ну что она – чадо Иеракса, это уж точно…
Ведущая на Серебристую дверь, как и положено, оказалась заперта на засов. Подергав ручку, Шелк убедился, что замок заперт тоже. Запертым по всей форме оказалось и зарешеченное окно.