Джин Соул – Гоцюй (страница 49)
– Может, стоит дать им шанс? – притворно ласково предложила госпожа Цзи. Дать им слабую надежду, а потом растоптать. Ах, какое наслаждение будет на это смотреть!
– Пф, – сказал глава Цзинь, – женщина! Что с тебя взять! Помахали перед глазами кисеей – ты и размякла! Не ты ли говорила мне не щадить их?
Госпожа Цзи натянуто улыбнулась:
– Я лишь сказала наказать их по всей строгости. Но я не говорила разлучать их. Раз уж они… муж и жена, – припечатала она ядовито.
В глазах А-Цинь вспыхнул робкий огонёк надежды. У Минчжу лишь усмехнулся.
– Я их выслушаю, – помолчав, сказал глава Цзинь, – и только. Эй, вор, тебе есть что сказать?
– Я не вор, – сухо возразил У Минчжу. – Я уже сказал, я пришёл за своей женой. Я отдал ей моё сердце.
– Вот как? – приподнял брови глава Цзинь и… кажется, смягчился.
Он поглядел на коленопреклоненную дочь, потом взглянул на У Минчжу. В глазах госпожи Цзи промелькнуло беспокойство.
Глава Цзинь подошёл к У Минчжу. Они были практически одного роста, А-Цинь было видно лишь немного, только половина лица У Минчжу и его плечо.
– Говоришь, отдал ей сердце? – спросил глава Цзинь.
У Минчжу вздрогнул, из угла его губ заструилась кровь, зрачки неестественно расширились и поблёкли.
– Да ты лжец, – сказал глава Цзинь, разворачиваясь. – Говоришь, отдал ей сердце. Так вот же оно.
На его ладони лежало, истекая багряными каплями крови, слабо пульсирующее сердце. У Минчжу, в груди которого зияла кровавая дыра, покачнулся и рухнул навзничь. Брызги крови веером взвились и осыпались на землю.
А-Цинь показалось на мгновение, что ей обрушили на затылок что-то тяжёлое. Рот её раскрылся безмолвным криком – голос пропал начисто. Глаза обожгло, заволокло влагой. И боль в груди – такая, словно это у неё вырвали сердце, словно на своё сердце она смотрела сейчас застывшим взглядом, словно это она умирала в этот самый миг.
Глава Цзинь небрежно бросил сердце, уже замершее, в подставленную одним из стражей-цапель шкатулку, и усмехнулся:
– Говорят, в сердце ворона заключена демоническая душа. Без неё ему не возродиться. Отнесите шкатулку в подгорный тайник и заприте. А труп сбросьте с горы. Пусть разобьётся о камни, а кости изгложут дикие звери.
– Нет!!! Минчжу!!!
Цзинь вновь ухватил дочь за волосы и приподнял, заставляя смотреть, как стражи-журавли подхватили тело У Минчжу за руки и за ноги и сбросили вниз. По щекам А-Цинь катились крупные слёзы, она бессмысленно тянулась руками вперёд, словно пыталась ухватить ускользающую тень У Минчжу. Если бы ей удалось вырваться, пусть и ценой собственного скальпа, она бросилась бы следом за ним.
– А с тобой я ещё не закончил, – сказал глава Цзинь, грубо швырнув дочь на землю.
– Минчжу! – провыла А-Цинь, чертя ногтями царапины на камнях. Ногти ломались, вырывались с корнем, но она словно не чувствовала боли – та, другая, разрывала её сердце острыми когтями, что ей до каких-то ногтей!
– Надо бы поступить с тобой так же…
– Муж мой, было бы слишком жестоко лишать её жизни, всё-таки она твоя единственная дочь, – промурлыкала госпожа Цзи. – Дай ей шанс.
Стражи восхитились её добросердечностью – для того этот спектакль и разыгрывался.
– Хм, – сказал глава Цзинь, – эти женщины… Ладно, так и быть. Я сохраню ей жизнь. Если ей повезёт, она выживет. Если нет, значит, такова её судьба. Бессмертная душа певчей птицы в её крыльях. – И с этими словами он ухватил дочь за крылья, растянул их и отрубил – одно за другим – услужливо поданным Третьим сыном тесаком.
А-Цинь закричала и помутившимся взглядом смотрела, как глава Цзинь передаёт её крылья стражам, чтобы, видимо, они унесли и спрятали в подгорный тайник и их. Золото крыльев несколько потускнело, но они всё ещё были прекрасны. Стражи держали их с благоговением и одновременно ужасом, ведь с отрубленных концов струилась кровь.
– А тебя, – сказал глава Цзинь, схватив дочь за волосы и волоча её к другому краю, – я сброшу на противоположной стороне. Если выживешь, станешь обычной смертной и будешь доживать свой век, прозябая среди жалких людишек. Если нет, разобьёшься насмерть. Всё зависит от твоего везения. Но, кажется, свою удачу ты уже исчерпала.
– Ах, как мудр и снисходителен глава Цзинь! – восхищённо воскликнула госпожа Цзи. – Пусть решит Судьба, жить ей или умереть.
«Какая разница, – подумала она, проводив алчным взглядом уносивших золотые крылья стражей, – выживет девчонка или умрёт, у неё ведь больше нет ни крыльев, ни мужа… Ах, как он был хорош! Ах, какая жалость…»
Глава Цзинь сбросил дочь с горы и отвернулся, даже не взглянув ей вслед. С глаз долой – из сердца вон!
А-Цинь падала вниз, следом за ней вился шлейф крови. Внутри зияла пустота, равнодушие заполняло освободившееся в венах место. Разобьётся она или выживет – какая уже разница? У Минчжу мёртв, зачем ей теперь жить? Лучше бы ей разбиться о камни. У Минчжу не переродится, поскольку его лишили демонической души, они оба сгинут навеки. Всё лучше, чем жить одной в незнакомом мире, без крыльев – без души!
Её обволокло чёрным туманом, ласково подхватило и замедлило падение. А-Цинь слабо трепыхнулась, но чёрный туман не отпускал. Он сгустился в женский силуэт с нечёткими чертами лица.
– Матушка? – пробормотала А-Цинь, думая, что ей от боли и страха привиделась покойная мать. А может, она предвестник её собственной скорой смерти?
Женский силуэт подхватил её и понёс, ловко избегая острых уступов скал, проник через одно из колец-порталов и мягко опустил на покрытую длинными сухими листьями землю. Шуршал бамбук, неясными тенями накрывал небо, а вместе с ним и лицо А-Цинь. Женский силуэт истаял, в воздухе покружилось и упало на землю рядом с полубесчувственной девушкой крохотное пёрышко-пушинка и, вспыхнув золотыми искрами, рассыпалось в ничто.
Остаточная искра души её матери, заключённая в пёрышко, истратила всю свою силу, чтобы спасти дочь, и развеялась навеки.
Куда затерялось другое – кто знает.
68. Аптекарь Сян из бамбукового леса
Сколь долго длилось бесчувствие – кто знает? В ушах А-Цинь шуршало отзвуками голосов, обрывочные фразы складывались в мантры, в сознании прочно укладывались знания, ей не принадлежащие. Всё верно, это говорила с ней древняя кровь. Даже без крыльев она всё ещё оставалась Золотой птицей. О многом из того, что открылось, А-Цинь прежде и помыслить не могла. Вероятно, для этого требовалось побывать на грани жизни и смерти.
Сквозь морок и повторяющиеся вспышки боли, А-Цинь расслышала вдалеке мужской голос, вернее, отголоски какой-то незатейливой песенки. Она пошевелилась, пытаясь оглядеться и понять, где находится. Сплошной бамбук, по тысяче коленец каждый, смыкался высоко вверху, скрадывая солнечный свет. А-Цинь верно предположила, что упала в мир людей. Тот, кто пел вдалеке, медленно приближался к месту, где лежала А-Цинь. Она смутно помнила, что У Минчжу рассказывал о людях: мужчины опасны, их стоит стеречься. Она была слишком слаба, чтобы уползти, потому воспользовалась новообретёнными знаниями, чтобы превратиться в мальчишку. Силы покинули её окончательно, и она уткнулась лицом в сухой листвяной наст.
Вскоре среди зарослей бамбука появился сухонький старик с большим плетёным коробом за спиной. Несмотря на громоздкую ношу, он ловко протискивался между бамбуковыми стеблями. Одет он был в потрёпанный, но чистенький белый халат, а на голове красовалась четырёхугольная шапка со смятыми краями. Так одевались аптекари.
Звали старика, как впоследствии выяснила А-Цинь, аптекарь Сян, и он жил в этом бамбуковом лесу вот уже не одно десятилетие.
– Ойя-ойя, – воскликнул аптекарь Сян, обрывая песню.
Он собирал травы на дальнем склоне реки и нисколько не ожидал на обратной дороге наткнуться на окровавленного мальчишку. Старик сбросил короб, присел возле раненого на корточки, поцокал языком, разглядывая две страшные раны, зияющие вдоль лопаток – чем его так приложили, тесаком, что ли?
– Малец, ты живой? – спросил старик, встряхнув мальчишку за плечо.
А-Цинь издала слабый звук.
– Живой, это хорошо, – обрадовался аптекарь Сян. – Ты погодь, не помирай пока.
Он поглядел на свой короб, потом на мальчишку, опять поцокал языком – и то, и то сразу не унести, жаль оставлять собранные травы, ну да ничего, он за ними позже вернётся, перво-наперво нужно о мальчишке позаботиться, пока тот кровью не истёк. Он пошарил рукой за пазухой, вытащил мешочек и присыпал раны на спине А-Цинь каким-то порошком. Кровь сразу запеклась.
– Ничего, ничего, – приговаривал аптекарь Сян, расслышав болезненный стон А-Цинь, – хорошо, если больно. Значит, живой, не помер. Радоваться надо, понятно? А я уж тебя подлатаю, не сомневайся.
Старик, кряхтя, взвалил А-Цинь на спину и понёс домой. Жил он в старой хижине посреди бамбукового леса. Стояла она там с незапамятных времён и была заброшена, покуда старик не набрёл на неё и не поселился там, а когда обжился, то хижина обросла вокруг огородом и аптекарскими грядками. Дело своё старик знал, потому денежки у него водились, но в город переселяться он не хотел: странное место этот город Мяньчжао, все в масках ходят.
Принеся раненого домой, аптекарь Сян принялся его лечить…
А-Цинь очнулась после долгого забытия и обнаружила, что лежит ничком на плетёной лежанке – голая, едва прикрытая какой-то тряпичкой. По счастью, её маскировка сохранилась даже в беспамятстве. Но она всё равно залилась краской стыда.