Джин Соул – Девять хвостов бессмертного мастера. Том 7 (страница 4)

Шанцзян-цзинь заскрипел зубами. Отправляясь в мир смертных, он не надел доспехи, полагая это излишним. Но этот смертный мальчишка узнал его тайну, которую он тысячи лет скрывал, просто случайно врезавшись в него плечом во время поединка.

– Ты… – протянул Шанцзян-цзинь, направляя на него меч.

– Если ты женщина, – сказал Мин Лу озадаченно, – зачем притворяться мужчиной?

– Потому что все боги войны мужчины.

– Ну, была бы богиня войны, а не бог, – возразил Мин Лу, потирая плечо, всё ещё хранившее мягкость чужой груди. – Что это ты так на меня смотришь? – тут же вскинулся он, потому что взгляд Шанцзян-цзиня ничего хорошего не предвещал.

– Да вот размышляю, убить тебя или просто отрезать тебе язык, чтобы ты не сболтнул лишнего генералу Ли, – совершенно серьёзно сказал Шанцзян-цзинь, задумчиво поглядывая на свой меч.

[758] Богиня войны

– Со мной так нельзя поступать, – важно и с назиданием заявил Мин Лу, – царство во мне нуждается.

– Думаю, царство переживёт, – пробормотал Шанцзян-цзинь, но меч всё же вложил в ножны.

Что бы он сказал Ли Цзэ, если бы действительно заставил Мин Лу навсегда замолчать? Что на тренировке допустил оплошность и не рассчитал силу удара? Простых смертных убивать было запрещено Небесным Дао, и никакие оправдания не смягчили бы суровости приговора – разжалования из богов и ссылки на Нижние Небеса, а то и вовсе в мир смертных, чтобы на своей шкуре прочувствовать, как тяжко живётся обычному человеку.

– Ну правда, – не унимался Мин Лу, – зачем скрывать-то? На Небесах, я слышал, богинь полным-полно.

– Богинь войны не бывает.

– Но ты-то как-то вознёс… лась, – споткнулся Мин Лун на слове, – причём сразу в боги войны.

Шанцзян-цзинь поморщился, но ответил, переходя на «женскую речь»:

– При жизни я переоделась мужчиной, чтобы пойти на войну. Но женщинам было запрещено участвовать в сражениях. Если бы меня разоблачили, то немедленно казнили бы.

– А тебя разоблачили? – навострил уши Мин Лу. Он любил слушать старые истории.

– А ты как думаешь? – рассерженно спросил Шанцзян-цзинь. – Вознеслась бы я, если бы меня казнили?

– О вознесениях я мало знаю, – возразил Мин Лу. – И что было дальше? Ты совершила много подвигов, тебя назначили генералом, а потом объявили о твоём обожествлении?

– Примерно так всё и было, – кивнул Шанцзян-цзинь и, заметив подозрительный взгляд Мин Лу, нахохлился: – Что? Не веришь?

– А тебя, случаем, не Му Лань зовут? – спросил Мин Лу. Легенду о женщине-воительнице он тоже читал, и её история подозрительно напоминала то, что рассказывал младший бог войны.

– Нет, – с возмущением сказал Шанцзян-цзинь, – меня же не разоблачили.

– Тогда как? – спросил Мин Лу.

Шанцзян-цзинь понял, что от Мин Лу не отвязаться, и неохотно назвался:

– При жизни меня называли Сы-гунчжу[2], я была четвёртой дочерью правителя царства Вэй. Я переоделась мужчиной, сбежала из дворца и ушла на войну.

– Разве тебя не искали? – удивился Мин Лу.

– Ты даже не представляешь, что может сделать с лицом кусок пемзы, – серьёзно сказал Шанцзян-цзинь.

– Ты испортила себе лицо? – поразился Мин Лу.

– Я хотела презреть жалкую долю четвёртой дочери. Царство Вэй проигрывало. Меня всё равно ждала бы участь заложницы или рабыни. Лучше сражаться до последнего вздоха и погибнуть на поле брани.

– Но ты не погибла, – задумчиво протянул Мин Лу, пытаясь вспомнить историю, – тебя даже сделали генералом.

– Царство Вэй всё равно проиграло. Одному генералу не изменить ход войны.

– Если ты не генерал Ли, – машинально добавил Мин Лу.

Шанцзян-цзинь согласно кивнул.

– И ты продолжаешь притворяться мужчиной даже после вознесения. Так ли это необходимо? – с сомнением спросил Мин Лу.

– Теперь уже было бы неудобно признаваться, – слегка смутился Шанцзян-цзинь. – Другие боги войны… хм… не оценили бы такого поступка.

Мин Лу, обладая хорошим воображением, живо представил себе, как боги войны сидят вместе в купальне, а тут Шанцзян-цзинь встаёт и говорит: «Извините, но я не мужчина, а женщина».

– Интересно! – вырвалось у Мин Лу. – Может, и оценили бы.

– Ты о чём сейчас подумал?! – взвился Шанцзян-цзинь.

– А как ты по-настоящему выглядишь? – спросил Мин Лу, сделав вид, что ни о чём подобном не думал. – А как ты себя называешь теперь, после обожествления?

– Анъян. И не вздумай звать меня по имени! – едва ли не свирепо предупредил Шанцзян-цзинь, заметив, что Мин Лу собирался что-то сказать. – И никаких бабуль! – прибавил он тут же, безошибочно догадавшись, что Мин Лу скажет дальше.

Мин Лу сделал постное лицо, но решил не спорить, тем более что настоящего лица Шанцзян-цзиня он ещё не увидел. О чём тут же напомнил.

Шанцзян-цзинь огляделся по сторонам, махнул перед собой рукавом, меняя лица.

– Ух ты! – вырвалось у Мин Лу.

– Что за оскорбительный возглас? – вспыхнула богиня, в которую превратился Шанцзян-цзинь.

Удивление Мин Лу можно было понять. Не считая светлых волос, выглядела богиня точь-в-точь как принцесса Ланьхуа или, какой видел её Мин Лу, вдовствующая императрица.

[759] Тысячеликая змея

– Я просто удивился, – сказал Мин Лу. – Ты вылитая матушка. Если волосы вычернить, так не отличишь.

– Что? – сердито спросила Анъян. – Нисколько мы не похожи.

Вдовствующую императрицу Шанцзян-цзинь видел мельком, когда забирал на Небеса поверженного змеиного демона.

– Похожи, – настаивал Мин Лу, – иначе бы я не удивлялся.

Анъян махнула перед собой рукавом, в воздухе появился лист бумаги. Мин Лу вытаращился на очередное «чудесное явление», хотя давно уже было пора перестать удивляться. Из рукава богиня извлекла кисть, взмахнула ею над бумагой, быстрыми, широкими мазками рисуя портрет священной змеи.

– Это кто? – не понял Мин Лу, поглядев на портрет.

– Твоя мачеха, – сказала Анъян. – Ты слепой?

– Матушка не так выглядит, – возразил Мин Лу. – Ты рисовать не умеешь.

– Это я-то не умею? – взвилась Анъян. – Портреты, которые я рисую, украшают стены Небесного дворца, настолько они хороши!

– Про это я ничего не знаю, – сказал Мин Лу, – только на матушку совсем не похоже.

– Тогда возьми и сам нарисуй, – оскорблённым тоном велела Анъян.

– А ты можешь… – Мин Лу попытался повторить жест богини войны, когда та материализовала бумагу.

Анъян взмахнула рукавом, создавая ещё один лист бумаги, и с насмешливой улыбкой протянула Мин Лу кисть. Юный император был в себе уверен. Пусть его портреты и не развешивали по стенам дворцового комплекса, но матушка его всегда хвалила, когда он рисовал её или Ван Жунсина. Надо заметить, похвала была заслуженной: Мин Лу хорошо справлялся, а в рисовании вдовствующей императрицы так набил руку, что мог бы сделать это даже с закрытыми глазами.

– Вот это, – сказал Мин Лу назидательно, – портрет матушки.

– Ты меня нарисовал, глупый мальчишка, – сердито сказала Анъян, поглядев на портрет.

– Я матушку рисовал, – возразил Мин Лу, – но это лишь доказывает, что вы похожи.

– Твоя мачеха вот так выглядит, – сказала Анъян, хлопнув ладонью по нарисованному ею портрету.

– Матушка выглядит так, – не сдавался Мин Лу, держа нарисованный им портрет на высоко поднятой руке.

– А вот и не так!

– А вот и так!