Джимми Каджолеас – Гусси. Защитница с огненной скрипкой (страница 41)

– Погоди, ты знаешь обо мне? – воскликнула я. – Ты можешь рассказать о моих родителях?

И тут наконец Лулу с Коннором Карниволли выскочили из парадной двери особняка Беннингсли. Вдвоём они тащили что-то тяжёлое, завёрнутое в простыню. Они все-таки украли его, Сердце Долины. Мэр Беннингсли гнался за ними, но замер на пороге, побоявшись оказаться во враждебном ему мире.

– Лулу, вернись сейчас же! – заорал он. – Ты рискуешь жизнью брата!

– Нет, – твёрдо возразила она. – Ты сам сделал это давным-давно, папа. А я пытаюсь его спасти.

Погибель следила за их перепалкой с откровенным удивлением и любопытством, как будто читала отчёт натуралиста о жизни неведомых существ с их непонятными обычаями и поступками.

– Так ты явилась сюда, чтобы вернуть мне моё по праву, малышка? – спросила она.

– Да, мы пришли для этого. – Я глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Как бы не продешевить! – С одним условием. Ну, вообще-то с двумя, что уж скрывать.

– Я ведь могу просто уничтожить тебя сейчас, ты понимаешь? – заметила она. – Твоя кровь вскипит в жилах, и ты взорвёшься.

– Со всем уважением, мэм, не можете, – возразила я. – По крайней мере, пока мы в этом круге.

– Ты правда вообразила, что твои жалкие ритуалы могут мне помешать?

– Им удавалось это на протяжении шестидесяти лет, – сказала я. – Думаю, они выдержат ещё несколько минут.

Я могла заблуждаться, но клянусь: Погибель едва заметно усмехнулась.

– Отлично, – сказала она. – Выкладывай свои условия.

– Мне надо, чтобы ты дала свободу рассудку всех этих людей. И чтобы ты убралась из посёлка.

Я на миг затаила дыхание перед тем, как выложить самый спорный пункт.

– И мне надо, чтобы ты сняла проклятье с Чаппи Беннингсли.

По её лицу скользнуло пламя, как будто изо рта показался второй, синий язык, и меня пробрала дрожь, несмотря на исходивший от неё жар.

– Он же наследник Беннингсли, верно? – сказала она. – Разве он не заслужил проклятье за деяния его предков?

– Ну я не очень разбираюсь в том, кто что заслужил, – возразила я. – Для меня вообще заслуги – вопрос спорный. Трудно судить вот так сразу. Наверное, надо стать Тем, Кто Слушает, чтобы в этим разобраться. Чтобы уметь читать у людей в сердцах и умах и знать, что толкает их делать то или это, понимаешь? Но вообще-то, положа руку на сердце, я не думаю, что Чаппи заслужил смерть. В конце концов, тебя обворовал не он, а его дед.

– А потом его отец додумался ломать и продавать куски того, что для меня дороже всего, – продолжила она. – Это правда, сыновья за отцов не отвечают. Мальчик просто отойдёт в иной мир, где царит единство во всём, тихо и безболезненно. Это его отцу придётся жить с чувством вины за свои поступки, и это его будет терзать нескончаемая мука, от которой нет избавления.

Тут мэр Беннингсли не выдержал, выскочил на крыльцо и заорал:

– Я тебе не позволю! Ты не имеешь права!

Глаза его покраснели и налились слезами. Ни разу в жизни я не видела, чтобы мэр Беннингсли был так испуган. Я даже слегка посочувствовала ему. Это вдобавок помогло мне лучше понять, почему он сделал то, что сделал. Я бы тоже пошла на всё что угодно, чтобы защитить тех, кого люблю.

– Все правильно, папа, – вдруг раздался тонкий хриплый голос у него за спиной. Это был Чаппи Беннингсли, бледный и измождённый в болтавшейся на нём пижаме. Казалось, дунь ветер посильнее, и его унесёт в небо, но в глазах светилась решимость. Он обошёл отца и оказался на площади, даже не думая о защите. – Гусси, делай, как решила, отдай ей Сердце. Я устал от такой жизни, и я не хочу, чтобы из-за меня страдали все остальные.

– А ну назад! – рявкнул на него мэр Беннингсли.

– Дай ему сказать, папа, – вмешалась Лулу, тоже на грани слёз. – Пусть Чаппи сам скажет, чего он хочет. Ты вечно хотел нас контролировать, вечно диктовал, кому что делать. Может, для разнообразия однажды выслушаешь кого-то другого?

– Но… – мэр Беннингсли растерялся.

– Помолчи, милый, – сказала Лукреция Беннингсли. Она тоже вышла из дома, обошла наш круг и опустилась на колени перед Погибелью. – Пожалуйста, позволь жить моему мальчику. Мы сделаем всё что угодно, чтобы всё исправить, я даю тебе слово. И мы больше никогда не причиним вреда ни тебе, ни кому-то ещё. Я знаю, мы не заслужили второго шанса, но всё же умоляю тебя о милости.

Погибель смотрела на неё, и крылья у неё за спиной переливались алыми сполохами.

– Прошу тебя, – повторила миссис Беннингсли. – Умоляю, как одна мать может молить другую. – Она подняла усталый взор. – Ты ведь тоже мать, не так ли? Всему, что есть здесь, в этой пустыне?

Погибель задумалась, только огонь поблёскивал у неё в глазах.

– Очень хорошо, – наконец сказала она. – Пусть мальчик живёт. Но тогда умрёт кто-то другой. Кто-то должен пострадать за то, что вы сделали.

Я не сомневалась ни секунды. Честное слово. Тут и думать было не о чем. И я до конца своих дней буду этим гордиться.

– Я готова, – сказала я.

– Но Гусси, – всполошился Коннор, – ты же не можешь!

– Это моя работа. – Я пожала плечами.

Я обернулась к Ангелине, нарядившейся в мою старую запятнанную мантию Защитницы, девочке, в час великой нужды постучавшейся в наши ворота, изгнаннице, замученной и покрытой синяками, и самой странной личности, встреченной мною в жизни. Мне невероятно повезло, что она забрела в этот посёлок и поддерживала жизнь в Приюте все эти дни.

– Ангелина, – и тут мой голос всё же дрогнул, – ты ведь позаботишься о посёлке для меня? Ну, когда меня не станет?

Ангелина плакала в голос и не скрывалась.

– Гусси, я не знаю, что мне надо делать. Я не знаю, смогу ли справиться.

– Ты шутишь? А кто только что сам составил и провёл такой Ритуал, который оказался не по зубам самой Погибели? Ангелина, ты самая настоящая Защитница. Ты рождена для этого. Так ты позаботишься о посёлке, когда я уйду, или нет?

– Позабочусь, – кивнула она.

– Значит, договорились, – сказала я и спокойно шагнула за ритуальный круг. Я постаралась набраться храбрости, чтобы предстать перед Погибелью с этой её короной на голове и горящими крыльями. Я видела лица заражённых соседей, следивших за мной с тупым равнодушием. Я никогда не была так напугана за всю свою жизнь, но не собиралась показывать это окружающим. Только не в те минуты, когда я исполняю самый тяжёлый долг Защитницы. Более того, я отдавала жизнь за своих друзей, за тех, кого я любила. За свою семью. Потому что так оно и было. Люди, стоявшие со мной в этом круге, были моими родными, настоящими родными. Со всеми своими недостатками, и с трудными характерами, и недоверием, не позволявшим нам дружить. Я любила их, всех до одного, даже мэра Беннингсли. Я любила их по-настоящему. Это было честью для меня – умереть за них, как бы мне ни было страшно и даже, возможно, больно. Я хотела бы только успеть попрощаться с дедушкой Вдовой, прежде чем уйду. Ну да ладно. Сейчас не до этого.

И тут Сверчок выпрыгнул из круга и встал со мною рядом, как всегда бесстрашный, с высоко поднятой головой. Я опустилась на колени и потрепала его по голове. Собаки понимают. Они всё понимают.

– Ладно, – сказала я, – давай уже кончать, что ли.

Погибель простёрла руку и положила мне на лоб.

И тут, ну… я не знаю, что случилось.

Я как будто провалилась куда-то.

Я словно попала в сон.

Я увидела худого привлекательного мужчину с усами и его миловидную пышнотелую жену с загадкой во взгляде. Они танцевали где-то в лесу, и воздух был таким холодным, что был виден пар от дыхания, со смехом вырывавшийся у них изо рта. Они так самозабвенно кружились, что можно было буквально чувствовать их великую взаимную любовь. И с неба лился яркий звёздный свет, и всё вокруг было прекрасно.

«Это же мои родители», – подумала я.

Почему-то я знала: это правда.

А потом там была я. Крикливый беспокойный младенец с копной пышных волос, сжимающий в кулачки пальцы и на руках, и на ногах. Я видела, как мама качала меня, чтобы успокоить, и как папа улыбался мне сквозь слёзы. Они любили меня, я знала это, это было очевидно.

Но случилась беда. Всегда приходит беда.

Я увидела людей в мундирах, похожих на солдат, с мечами и кинжалами: они стучали в двери и выгоняли людей на улицу. Я видела своих родителей, убегавших в леса, уносивших меня на руках. Я видела, как они скрывались и голодали, – все мы были голодны, потеряны и испуганы, и таились от врагов в лесу, чтобы не погибнуть.

Я увидела нас на берегу океана, в порту. Я увидела, как отец стоит на коленях, держа перед собой полные пригоршни денег и умоляет. Я увидела, как человек с розовым шрамом через всю щёку покачал головой и вздохнул, а потом махнул рукой. Я увидела, как моя семья поднимается на корабль, все втроём, и наши животы оказались полны впервые за много недель. Я могла чувствовать свою собственную радость, я могла чувствовать радость папы и мамы, я могла чувствовать песню сияния звёзд в первую нашу ночь на море, где темнота совсем не такая, как в пустыне, что простирается во все стороны без конца и без края. Я видела стаю дельфинов, как они выскакивают из воды и играют в лунном свете, блестевшем на их мокрых спинах.

А потом начался шторм.

Это я уже видела раньше, я знала, что случится потом.

В своих снах я оплакивала своих родителей и то, что с ними случилось. В своих снах я оплакивала себя, потерянную и одинокую, заброшенную на голые холодные скалы, в ожидании, чтобы кто-то пришёл и спас меня.