Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 93)

— Пожалуйста, мадам, — легонько кивнув, отвечает она.

— Если вы или Ролан будете говорить с графом, я бы предпочла, чтобы вы не упоминали о вчерашней ночи. Ну, что я пила вино… напилась. Это лишь встревожит мою семью.

Жозетта смотрит в сторону, не отвечает. Я догадываюсь, что Ролан уже говорил с дядей Пьером. Если так, то Билл или кто-нибудь другой… Боже упаси, мамà… скоро явится сюда спасать меня. Сколько раз такое случалось за долгие годы?

— Я прогуляюсь к реке, Жозетта. Знаете, когда я была ребенком, отец Ролана, Жозеф, всегда присматривал за мной, когда я играла в лесу, или посылал Ролана. А иногда кого-нибудь из арендаторов или их ребятишек. Или одного из рыцарей замка… герцога Альбера на огромном сивом жеребце Дантоне или кого-нибудь из рыцарей менее высокого ранга. Если выросли здесь, в деревне, Жозетта, ребенком вы, вероятно, встречали некоторых из воображаемых рыцарей? Я всегда знала, что мои защитники следуют за мной, даже замечала их время от времени, особенно рыцарей, конечно, ведь как они ни осторожничали, лязг кольчуги всегда их выдавал. Мне нравилось, что за мной присматривают, я чувствовала себя в безопасности. Знаете, Жозетта, мне очень нравилось жить здесь. Это было самое счастливое время в моей жизни. Так бы хотелось вернуться в те годы.

Жозетта смотрит на меня с испугом и удивлением.

— Да, мадам, — наконец говорит она, потупив взгляд. — Я скажу мужу, что вы пошли прогуляться.

— Спасибо, Жозетта. Большое спасибо.

Я выхожу за ворота замка, иду мимо старинных садов, чьи некогда фигурно подстриженные живые изгороди и вычищенные дорожки заросли, иду по аллее к старой голубятне, где мы играли детьми, сотни гнезд давно умолкли, воркования голубей не слышно, все выглядит смутно знакомым и одновременно чужим — мир глазами ребенка лишь отчасти похож на то, что мы видим взрослыми, на как бы искаженное отражение в зеркале. Я свернула на дорожку, бегущую возле сенного луга, а оттуда иду дальше по тропе, которая ведет к реке. Тропа проходит мимо старинного каменного сооружения, формой похожего на пчелиный улей, когда-то оно служило укрытием пастухам; где-то здесь неподалеку я похоронила свою собачку Анри, много лет назад. Могилу я пометила пирамидкой из камней, но сейчас не могу ее найти; наверно, за эти годы дети раскидали камни, или они ушли в землю, или их смыло половодьем, когда весной река порой разливается. Да какая разница. Я сажусь рядом с тем местом, где, как мне кажется, лежит Анри, прижимаю к земле ладонь, пытаюсь почувствовать его там, в глубине. Анри был замечательный песик и отличный компаньон.

Могилу Билли я со дня его похорон не навестила ни разу — не могла, не было сил, — а в тот день меня так накачали успокоительным и снотворным, что я ничего толком не помню. Невыносимо даже подумать, что мой ребенок лежит в земле, которая душит его своей тяжестью. Но с Анри все иначе, почему-то утешительно представлять себе, что его косточки по-прежнему там, где я его похоронила. Анри не пришлось покинуть Марзак. Не пришлось повзрослеть и переехать в Лондон или в Чикаго. Не пришлось начать пить и иметь детей. Не пришлось терять ребенка. Когда мы с Анри гуляли здесь вдвоем, я была маленькой девочкой, а не алкоголичкой, еще не родила и не потеряла сына. Как бы мне хотелось остаться здесь, быть похороненной рядом с Анри, остаться маленькой девочкой вроде моей воображаемой призрачной подружки Констанс, которой вовеки будет восемь лет. Может, Билли в конечном счете повезло.

Немного посидев с Анри и вспомнив наши общие приключения, я наконец встаю.

— Идем, Анри, — говорю я старому спутнику своего детства. И мы вместе проходим по каменному мостику над рекой, взбираемся на обрывистый берег. Я хочу посмотреть, смогу ли найти пещеры первобытных людей. Держу пари, что смогу, — все уже выглядит более знакомым, я начинаю воспринимать здешний мир глазами давней девочки.

Почти сразу же мы натыкаемся на узкую пещеру, которую я показывала дяде Габриелю, но туда я не захожу, потому что она хранит неприятные воспоминания последнего дня моего детства, дня, когда Констанс и остальные перестали говорить со мной. Дядя Габриель велел мне тогда оставить Анри в замке. Анри дядя Габриель не нравился, он всегда на него рычал. Мне следовало послушать Анри. Послушать моих воображаемых друзей. Но я не виновата, что поцеловала дядю Габриеля, ведь он меня заставил. Я не виновата, что выросла, что у меня начались месячные. Я этого не хотела. Мне по-прежнему хочется быть маленькой девочкой.

Следующая пещера расположена выше, вход почти полностью скрыт зарослями дикого винограда. Эта пещера — одна из больших, там мы играли летом, когда из Парижа приезжали мои друзья. Помню, как мы подзадоривали друг друга войти первым, и сейчас ощущаю тот же холодок страха, те же мурашки, бегущие по спине. Вдруг они все еще там, внутри, семья первобытных людей, — готовят еду, кормят младенцев, рисуют на стенах загадочные фигуры. Но мне не страшно. Со мной Анри, мой защитник. Пригнувшись, я пробираюсь внутрь. Темно, хоть глаз выколи. Мы с друзьями обычно брали с собой спички и зажигали костерки из веток и листьев у стены, где первобытные люди разводили свои костры. И притворялись, будто мы — они, каждый играл в этой семье свою роль. На сей раз я захватила с собой фонарик, достаю его из сумки, включаю, скольжу лучом по стене, по потолку, освещая животных, так что они словно бегут, я слышу топот коней, мамонтов, бизонов и горных козлов, скачущих наискось по стенам, вверх по потолку, вниз по стенам, будто они лишь терпеливо ждали, когда я приду и освобожу их.

А теперь надо отметить мое возвращение, я достаю из сумки бутылку арманьяка, которую взяла из шкафа дяди Пьера. Да, когда вчера после месяцев трезвости я выпила вина, страшная жажда, терзающая меня с той минуты, как я сегодня проснулась, — ненасытная зверюга, сидящая в засаде прямо у меня под кожей, — тоже вырвалась на свободу, как и эти древние животные на стенах. Мне необходимо выпить, чтобы утолить жажду зверюги, заставить ее уснуть. Я делаю большой глоток из бутылки, чувствую в горле жжение спиртного… Господи, как хорошо, как хорошо…

4

Разбудил меня лай собак. Я толком не понимаю, где нахожусь. Темно, лишь чуть-чуть света из узкого окна… нет, не из окна, из какого-то отверстия, я лежу на земле, холодно. Я обмочилась, и меня стошнило, все платье в рвоте, холодной, мокрой, липкой. Ощупав землю рукой, я нахожу бутылку, валяющуюся на боку, эта находка странно успокаивает. Подношу бутылку к губам — там лишь несколько капель. Разочарование. Рука натыкается на фонарик, я пытаюсь включить его, но он и так включен, батарейка села. Ах, ну да, теперь я вспоминаю.

— Анри? — тихонько зову я. — Анри?

Нет, Анри нет, Анри умер, почти четверть века назад. Я не маленькая девочка, мне тридцать пять лет… алкоголичка.

Лай собак приближается, слышны голоса, зовут меня. Голос Билла:

— Мари-Бланш! Мари-Бланш!

Господи, что здесь делает Билл? Потом до меня доходит, что Жозетта и Ролан, по-видимому, связались с дядей Пьером в Сен-Тропе, а он привез Билла в Марзак искать меня. Какой нынче день, сколько я пробыла здесь? Наверно, утро следующего дня, но я не помню, который это день. Может, они не найдут меня, если я буду лежать тут совсем тихо, уйдут и оставят меня в покое. Жаль, нет еще одной бутылки. Господи, как мне нужна еще бутылка!

Собаки добрались до входа в пещеру, лают, воют, повизгивают. Кажется, их всего четыре. Одна, припав на передние лапы, заглядывает в пещеру. Я слышу, как она нюхает, втягивает затхлый воздух. Потом она поднимает голову и издает низкий печальный вой — понятно, добыча найдена.

— Уходи! — шепчу я. — Оставь меня.

— Думаю, мы ее нашли! — слышу я голос кинолога. Луч фонарика светит мне прямо в лицо, я невольно зажмуриваюсь от режущего света. — Да, она здесь, здесь!

Дядя Пьер с фонариком первым залезает в пещеру.

— Я так и чувствовал, что ты здесь. С тобой все в порядке, Мари-Бланш?

— Да, дядя Пьер. Все хорошо.

— Ты ужасно нас напугала.

— Лучше бы вы меня не находили. Я хотела остаться здесь.

— В детстве ты всегда любила пещеры, верно? — Дядя Пьер освещает фонариком стену, освещает животных. Но на сей раз они не шевелятся, застыли на месте за тысячи лет. — Помню, как я первый раз привел тебя сюда, в эту самую пещеру, и рассказал про первобытных людей. А ты помнишь, Мари-Бланш?

— Конечно, помню, дядя Пьер. Вы сказали, они жили здесь много тысяч лет назад, задолго до того, как построили Марзак. Сказали, что когда-то в этих пещерах жили и медведи. Я так и не смогла понять, что случилось с первобытными людьми. Куда они ушли, дядя Пьер? Их всех съели медведи? А куда ушли сами медведи?

— По-настоящему ответа никто не знает, милая, — говорит дядя Пьер, обращаясь ко мне словно к маленькому ребенку. — Сейчас интереснее другое: почему ты здесь? Ролан сказал, ты пила. Сказал, что позавчера ночью они с Жозеттой нашли тебя в беспамятстве на полу и уложили в постель. И когда вчера вечером ты не вернулась, они очень встревожились. Ролан всю ночь искал тебя. Жозетта позвонила в Сен-Тропе, и мы с твоим мужем сразу, не дожидаясь утра, выехали сюда. Скажи мне, что случилось, Мари-Бланш?