Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 90)
— Расскажи, сынок, что случилось, — спрашивает Биллу Билли, когда скорая везет нас в больницу «Конделл мемориал». — Как трактор переехал тебя?
— Мы с Кейти играли на тракторе, папа. Пожалуйста, не ругай меня.
— Нет-нет, сынок.
— Мы играли на тракторе, папа, и Кейти забралась внутрь и нажала на кнопку. Он быстро поехал задним ходом, я побежал, хотел увернуться, папа, но он все время ехал следом. Будто гнался за мной, папа.
В больнице Билли положили в кислородную палатку. Билли говорит, что хочет попить, и просит у сиделки глоточек имбирного пива. Она приносит, а он говорит:
— Большое спасибо. — Вот что он говорит сиделке: — Большое вам спасибо.
Мой вежливый малыш. И повторяет, снова и снова, словно бы с удивлением:
— Ой, как же больно.
Временами он ненадолго засыпает и вновь резко просыпается, будто от сновидения, кричит:
— Беги, Кейти, беги за помощью! — Потом зовет Кейти и Джеффри, просит поиграть с ним. Последнее, что делает Билли, самое последнее, что делает мой малыш в своей жизни на этой земле, — погоняет пони, велит ему идти быстрее. Потом дыхание останавливается, и линия пульса на мониторе становится ровной.
Дежурный врач и сестра вбегают в палату, но оживить Билли невозможно, потому что грудь у него раздавлена. Доктор отключает монитор.
— Мне очень жаль, — говорит он. — Мы ничего больше не могли сделать для вашего сына. Оставим вас наедине с ним. Оставайтесь сколько угодно.
Я оцепенела, от морфина я ничего не чувствую. Не плачу. Все это будто сон, дурной сон, от которого я проснусь и все опять будет хорошо.
— Пеппи увез Билли прямо в рай, — шепчет Билл.
7
Про следующие два дня я мало что помню. Помню, всю первую ночь после смерти Билли мы не спали. Приехал Уолли, и они с Люсией оставались с нами, наши соседи Гранты тоже приходили и уходили. Мы ничего не ели, только пили то кофе, то спиртное. Морфин перестал действовать, вернулась истерика, так что в конце концов пришлось вызвать доктора Эдвардса, и он опять вколол мне успокоительное.
Мы с Биллом уже начали ссориться — под поверхностью уже забурлили упреки, обвинения, вина, они будут преследовать нас всю оставшуюся жизнь и в итоге убьют нас обоих. Я раскаивалась, что не была хорошей матерью, и решила завести еще детей. Теперь мне хотелось детей, будто они каким-то образом заменят Билли, как-то заполнят брешь в наших жизнях, пробитую его смертью. В свою очередь Билл изводил себя, ведь он старался быть Билли и матерью, и отцом, а в результате потерял сына. Хотя втайне Билл винил меня в безответственном легкомыслии, он считал себя полностью в ответе за смерть Билли — как, не таясь, считала и я. Мы всего лишь арендовали ферму, и на тракторе ездил только наемный работник владельца. Тем не менее Билл должен был заметить, что ключ оставлен в зажигании, причем в позиции «ПУСК», так что, нажав на стартовую кнопку, четырехлетний ребенок мог запустить мотор. Почему Билл оставил детей играть одних за сараем? Той ночью укол морфина вырубил меня прежде, чем я успела спьяну крикнуть мужу: «Ты убил Билли!», но эта фраза станет вечным рефреном в нашем доме на долгие годы.
Нам бы следовало расстаться, разойтись подобру-поздорову, попробовать начать сначала, каждому по отдельности. Но мне думается, оставшись вместе, взваливая друг на друга вину, мы как бы приносили покаяние за то, что допустили смерть Билли. Вдобавок нам казалось, что мы каким-то образом сумеем все исправить, сумеем упразднить эту ужасную, чудовищную ошибку, если родим других детей.
В то утро из Огайо приехала сестра Билла, Хортенс. Они были очень близки, и Билл сразу притулился к ней.
— Сестренка, все в мире для меня уничтожено, — сказал он и заплакал.
Хортенс что-то сготовила, заставила нас поесть, разговаривала с нами, и стало чуть полегче, особенно для Билла, его бремя полегчало, ведь рядом была любимая старшая сестра, приглядывала за ним. До меня тогда было вообще не достучаться, я погрязла в морфине, который вкупе с алкоголем и снотворным помог мне продержаться ближайшие несколько дней.
Во вторник, около 4.30 дня, тело Билли привезли домой. Машину встречала Хортенс, потому что меня Билл на время увез, зная, что я снова впаду в истерику. Гроб поставили в гостиной, а всю мебель, кроме дивана и письменного стола, вынесли в подвал, освободили место также и для цветов, которые постоянно доставляли. Их заказала Хортенс. Там было два букета высоких белых дельфиниумов с голубой каемочкой на лепестках, один положили в головах, другой — в ногах гроба. А еще корзина белых цветов, которую Хортене поставила от имени отца Билла, и букет прелестных розовых роз и синих васильков, который она положила в гроб. Мамà прислала красивый покров из белых гвоздик и белого качима на зеленой подложке, он покрывал гроб сверху и с боков. Либби Свифт прислала пышный венок из гардений. В столовой тоже сплошь цветы. Никогда я не видела столько. Вот их сквозь туман наркотика и алкоголя я помню лучше всего — все эти цветы… столько цветов в доме… Никогда не видела их так много.
Билл всю ночь сидел подле Билли, курил, иногда прихлебывал то скотч, то кофе. Перед рассветом он попросил свою сестру посидеть с Билли, хотел прогуляться, но не мог оставить сына одного в смерти. Я по-прежнему лежала в постели, одурманенная, от меня не было никакого толку, в первую очередь мужу и мертвому сыну.
Позднее утром дня похорон из Нью-Йорка приехали мамà и Леандер. Я не знала, смогу ли встретиться лицом к лицу с мамà, с ее безмолвным обвинением, ведь она наверняка винила Билла и меня. К тому времени я уже встала, но едва увидела Билли в гробу, среди цветов, стольких цветов, как немедля вновь впала в истерику.
Мамà, тоже убитая горем, держала себя в руках, как всегда, и все ей симпатизировали. Она приготовила мне ванну, постаралась привести меня в чувство. В конце концов доктор дал мне еще снотворного, что мало-мальски меня успокоило.
Билл договорился с методистским пастором в Либертивилле, чтобы тот провел заупокойную службу у нас в доме. Пастор оказался человеком молодым и скромным, служба была очень короткая. Наша семья — Билл, я, мамà и папà — сидела на кровати в спальне. Сидячих мест для всех не хватило, люди стояли повсюду — на кухне, в столовой, на передней террасе. Я даже не помню всех, кто пришел. Тот день был самый жаркий в году, 98 градусов по Фаренгейту в тени, и запах цветов в доме одурманивал.
Потом мы под полицейским эскортом поехали на кладбище в Лейк-Форест. Это очень красивое место, на высоком, крутом берегу озера Мичиган, с огромными старыми кленами, дубами и вязами, безупречно ухоженное. Только мы с Биллом да Хортенс подошли к могиле. Остальные держались поодаль, а мамà и папà остались в машине. Даже мамà в конце концов не выдержала тяжкого бремени горя.
Хортенс крепко обнимала меня за талию, чтобы я не рухнула. Молодой методистский пастор произнес несколько слов, бессмысленных для меня в моем наркотическом ступоре, и гроб опустили в землю. Леандер только что купил для нас этот участок, с местами для Билла и для меня по обе стороны Билли. На протяжении следующих двадцати лет я часто думала, что нам бы следовало сразу лечь в эти могилы, избежать боли, которая навалится на всех нас. Билл стал на колени, набрал горсть земли и бросил на гроб своего сына.
Сен-Тропе
1
Не прошло и двух месяцев после смерти Билли, как я опять забеременела, Леандрой (малодушно названной так в честь папà, в надежде, что нам достанется часть денег Маккормиков). Она родилась 30 июля 1948 года, накануне сорокадевятилетия мамà. Я думала, что обрадуюсь рождению дочери, однако младенец унаследовал не в меру крупную голову отца мамà, отчего роды оказались трудными и болезненными. Знаю, матери не должны обижаться на детей, но я обиделась. В самом деле, голова у Леандры была очень большая, мы даже провели обследование на синдром Дауна, и, слава Богу, результат оказался отрицательный. Поскольку же с такой головищей она не была красивым ребенком, а наша семья всегда отличалась тщеславием, я бы солгала, если бы сказала, что питала к ней огромную материнскую любовь. Вообще-то в глубине души дочь меня разочаровала, ведь я мечтала, что она будет маленькая и миловидная. Да, хорошей матерью я и на сей раз не стала, несмотря на обещание, которое дала после смерти Билли.
Нам с Биллом все-таки хотелось мальчика, и меньше чем через год после рождения Леандры я забеременела Джимми. Не знаю, чего в точности мы ожидали, решив снова завести детей. Думаю, в глубине души мы оба искренне верили, что повторим Билли, воссоздадим его, вернем к жизни в лице другого ребенка. Но что говорить, как бы нам ни хотелось, жизнь и смерть таким образом, разумеется, не работают. Джимми оказался более трудным ребенком, чем Билли, более капризным и раздражительным; он чаще плакал, был менее веселым и более робким, чем Билли. Хотя мы никогда об этом не говорили, Билл, по-моему, втайне был разочарован, что Джимми не слишком похож на Билли; он очень любил Билли и невольно сравнивал нового сына с умершим. Удивительно, как много места умершие продолжают занимать в сердцах живых. Да, хотя мы никогда об этом не говорили, сказать по правде — а в конце жизни иначе нельзя, — втайне мы оба были разочарованы в своих заместительных детях. Идея с самого начала никуда не годилась.