Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 50)
Во втором сражении на Марне в июле и августе французы потеряли еще 95 000 убитыми и ранеными, однако на сей раз, при поддержке британских, итальянских и 85000 американских войск, немцам был нанесен много более тяжелый урон, и их наступление было наконец остановлено. В кровавом контрнаступлении союзники отвоевали все территории, потерянные весной с началом германского наступления. Вал войны как будто бы наконец покатился вспять.
Все лето и начало осени Рене ждала от отца сообщения, что он приедет в отпуск. Но в середине сентября от дяди Балу пришла телеграмма, которая заставила Рене рухнуть на колени: граф был серьезно ранен, когда в здание, где он работал, угодил снаряд немецкого орудия «Большая Берта», последнего отчаянного вздоха германской военной машины.
Благодаря своему положению в армии, Балу сумел добыть для Рене и дяди Луи разрешение выехать на фронт, где графа поместили в лазарет в Аррасе. Холодным и дождливым осенним утром они поездом добрались из Пуатье до Парижа, а там сделали пересадку на Аррас. Поезд шел на север среди мокрых лесных деревьев, и, глядя в окно купе, Рене мельком увидела свой старый дом, Ла-Борн-Бланш, на краю городка Орри-ла-Виль. Интересно, подумала она, по-прежнему ли на большой аллее каждую весну цветет розовый боярышник. Граф называл его «деревья Рене», потому что она очень их любила. Ее семья не так уж и давно рассталась с этим местом, в 1913-м, Рене тогда как раз сравнялось четырнадцать. Теперь, когда поезд второй раз проехал мимо дома, где она родилась, она осознала, что в то утро отъезда, пять лет назад, началась цепочка событий, которая в конце концов дождливым сентябрьским днем вновь привела ее сюда как свидетельницу собственного прошлого. И в этот миг она поняла, что ее отец умрет.
Когда поезд миновал Шантильи, где Рене летом 1914 года победила в теннисном турнире дебютантов, знаки войны виднелись повсюду: фермы и деревни в развалинах, деревья, расколотые снарядами пополам или обугленные от жара разрывов, огромные воронки в полях и повсюду могилы, могилы, могилы. Вдали гремела канонада, пушки продолжали разрушать уже разрушенный край, продолжали убивать людей, и могил будет вырыто еще много.
В Аррас поезд пришел в три часа пополудни, орудия грохотали ближе и не умолкали, сам вокзал был частью разрушен давним попаданием. Они наняли носильщика, который тащил их чемоданы, и отправились пешком через разрушенный город. Иные здания превратились в груды обломков, на улицах воронки размером с автобус. От целого ряда домов осталось только по одной стене, в окнах колыхались шторы, но за ними был лишь дневной свет. Кварталом дальше ребенок играл в шарики на ступеньках своего дома, но самого дома не было.
При виде этого опустошения дядя Луи побледнел и шел, обняв Рене за талию и бормоча:
— Боже мой, какое разрушение, какое уничтожение, какой ужас, боже мой.
Что правда, то правда: сколько бы фотографий разрушенных городов и деревень ты ни видел в газетах за эти годы, нужно было увидеть все своими глазами, чтобы полностью осознать бессмысленный кошмар войны.
Лазарет был поврежден меньше окружающих домов, и они быстро поднялись на второй этаж. Вдали по-прежнему рвались снаряды, когда они вошли в палату, где на узкой железной койке лежал граф. Его лицо, обычно такое румяное, выглядело серым и изможденным. На груди блестели орден Почетного легиона и Военный крест.
— Дорогая моя дочка! — сказал граф, взбодрившись при виде Рене. — Ты приехала вовремя. Я не мог умереть спокойно, не повидав тебя.
Рене упала отцу на грудь, рыдая и целуя его.
— Папà, папà, папà, — только и твердила она сквозь слезы.
— Ну-ну, не надо, Козочка, не плачь, будь храброй девочкой, — сказал граф. — Поговори со мной.
Рене старалась взять себя в руки.
— Папà, вас наградили орденом Почетного легиона, — сказала она, коснувшись его груди.
— Да, и вот этим тоже. Я очень счастлив. — Он положил руку поверх руки Рене, потом вдруг застонал от боли, на лбу выступил пот. — Это у меня в боку. Грязные боши сделали свое дело, и я должен расплачиваться.
— Нет, папà, вы поправитесь, — сказала Рене. — Я знаю, поправитесь. Пожалуйста, не умирайте. Я останусь совсем одна. Кто обо мне позаботится?
— Тебе пора замуж, дорогая. О тебе позаботится муж.
— Мне кажется, Пьер погиб, папà. — Рене опять заплакала. — Грязные боши сбили его аэроплан.
— Я не слыхал, — сказал граф. — Ты уверена?
— Уже несколько месяцев я не получала от него ни строчки и не могу ничего узнать о его судьбе. Пьер бы не бросил меня вот так, если бы не погиб или не был тяжело ранен.
— Мне очень жаль, дорогая, в самом деле. Если де Флёрьё действительно погиб, то определенно погиб геройски и перед смертью уложил кучу бошей. Однако ты прекрасно знаешь, что я не одобрял твой выбор. И перед смертью хочу попросить тебя кое о чем. Хочу, чтобы ты дала мне клятвенное обещание. У моего смертного одра. Сделаешь так, как просит твой старый отец, дорогая?
— Нет! — воскликнула Рене. — Вы не умираете!
— Умираю, дитя мое. Неужели ты откажешься исполнить мое последнее желание, Козочка?
Плача, Рене смогла лишь отрицательно покачать головой.
— Я связался с твоим дядей Габриелем, — сказал граф. — И дал ему мои последние инструкции. Он согласен с моим решением касательно твоего будущего и сделает все приготовления к свадьбе. Дядя Луи тоже поможет тебе с подготовкой, не так ли, Луи?
— Конечно, Морис, конечно, — сказал Луи, тоже утирая слезы.
— К моей свадьбе? — сквозь слезы спросила Рене. — С кем, папà?
— С молодым Ги де Бротонном, — ответил граф. — Он пережил войну и сейчас в безопасности дома, со своей семьей. Я говорил с его отцом. У молодого человека значительное состояние, и он прекрасно о тебе позаботится.
— Нет, нет, я не хочу! — запротестовала Рене. — Не заставляйте меня, папà, я почти не знаю Ги де Бротонна, я не люблю его, он вообще мне не нравится.
— Ты дала слово, дорогая, — сказал граф. — Поклялась у моего смертного одра.
— Это нечестно, папà.
Вошла сиделка, предупредила, что графу нужно отдохнуть.
— Завтра вы можете прийти снова.
— Я бы хотел сейчас минутку побыть с дочерью наедине. Луи, подожди, пожалуйста, в коридоре.
Когда Луи и сиделка вышли из палаты, граф снова заговорил, совсем тихим голосом:
— Козочка, мне осталось недолго. Завтра, когда вы придете, меня, возможно, уже не будет. Не плачь, милая, не плачь. Я хочу, чтобы ты знала: я умираю счастливым. Я прожил слишком счастливую жизнь, чтобы о чем-либо сожалеть. Мир передо мной не в долгу. У меня было здоровье, преданные друзья, красивые любовницы и обожаемая дочь. И почти не было тягот, какие выпадают большинству людей. Чего еще можно желать от жизни? Да, и в конце концов мне выпала величайшая честь — умереть за Отечество.
На лбу у графа опять выступил пот, лицо покраснело.
— Пожалуйста, папà, — умоляла Рене, — молчите. Вам надо отдохнуть.
— Нет-нет, скоро мне предстоит упокоиться навеки, — сказал граф, — мои минуты на исходе. Исполни мое последнее желание, дочь моя. Может быть, не сейчас, но позднее ты скажешь мне спасибо. Выйди за де Бротонна. Доставь мне последнюю радость — умереть с сознанием, что о моей любимой дочери позаботятся.
— Хорошо, папà, хорошо. Я сделаю, как вы желаете.
Граф скончался все же не этой ночью, а наутро в Аррас прибыл Балу и встретился в гостинице с Рене и Луи. Вместе они поспешили в лазарет. Граф ослабел еще больше, голос был едва внятен. Однако, увидев старого друга, улыбнулся и не мог сдержать слез. Они поздоровались в своей обычной манере, словно все было хорошо.
— Привет, старый кролик, — сказал Балу.
— Привет, старина, — прошептал граф. — Я думал, ты в море, командуешь флотом союзников. Был уверен, ты приедешь, когда я буду уже в гробу.
— Кто тут толкует о смерти? — спросил Балу.
— Я знаю, что меня ждет, старый дружище. Знаешь, никогда не думал, что умру вот так, но моя свеча догорает и скоро совсем погаснет. Жаль покидать вас, дорогие друзья. Позаботьтесь вместо меня о девочке.
— Конечно, конечно, — сказал Балу со слезами на глазах. — И скоро мы присоединимся к тебе, старина.
Глаза графа затуманились, как у слепого, он схватил Луи и Балу за руки, потом взял руку Рене и уже не отпустил. Дрожь прошла по его телу, он закрыл глаза и последний раз вздохнул. Тело обмякло, граф Морис де Фонтарс замер в неподвижности, лишь капелька крови скатилась из уголка рта.
Париж
1
После смерти графа прошло меньше двух месяцев, когда в Компьенском лесу было подписано перемирие и военные действия между Францией и Германией прекратились. Изувеченная земля Западного фронта, пропитанная кровью целого поколения, в итоге восстановится, хотя навсегда останется населена призраками. Вопрос, который старик Ригобер задавал себе о внуках, — ради чего все эти мальчики, сотни тысяч с обеих сторон, ради чего они в конце концов погибли? Ради чего, спрашивала себя Рене, в последние недели войны умер ее отец? Ради двух орденов на груди, похороненных вместе с ним, одетым в полную драгунскую форму. «Быть может, когда я предстану в мундире у врат, — храбро пошутил граф на смертном одре, — и святой Петр увидит, что я герой, погибший за Отечество, он закроет глаза на некоторые другие мои прегрешения и все же пустит меня в рай».