Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 42)
Все четверо хорошо отдохнули и выспались на пружинных матрасах, а утром у гостиницы их ожидало ландо, на козлах которого, по здешнему обычаю, сидел кучер, одетый в яркую ливрею и треуголку старинного форейтора. Снежные вершины уже недалеких Пиренеев вздымались над утренними облаками. Внезапно Париж и военный фронт словно бы отодвинулись в дальнюю даль.
— Ну что ж, — оживленно воскликнул дядя Луи, — путешествие в самом деле выдалось тяжкое, но мы уже почти на месте. Как приедем в Биарриц, подыщем прибрежный отель.
Однако вскоре выяснилось, что большинство гостиниц в городе правительство реквизировало под лазареты. Тем не менее им повезло: они таки отыскали отель, рассчитанный на очень богатую клиентуру, ведь номера стоили от 125 франков и выше, и, хотя холл был полон людей, намеренных там поселиться, дядя Луи сумел подкупить молодого портье, одновременно назначив ему рандеву позднее тем же вечером.
— Ах, милая Коко, поразительно, на какие жертвы я иду ради тебя, — сказал дядя Луи, пыхтя и помахивая добытыми таким манером гостиничными ключами. — Я не только нашел вам жилье в лучшем и самом дорогом отеле города, но готов скомпрометировать себя ради вашего комфорта.
— Но ведь все наши расходы оплачивают папà и Габриель, разве нет, дядя Луи? — возразила Рене. — Так что на самом деле это мы обеспечиваем вам даровое путешествие на юг и платим за отель, не так ли? Кроме того, портье, конечно, весьма симпатичный юноша, но я бы никогда не стала просить вас заниматься ради меня проституцией.
Дядя Луи вздрогнул от отвращения.
— Боже мой, Коко, как ты вульгарна. Явно провела слишком много времени в компании своего развратного дяди Габриеля. Деньги, деньги, деньги… — Он помахал рукой, словно разбрасывая по ветру банкноты. — Ты прекрасно знаешь, что твой отец, граф, слишком благороден, чтобы вообще обсуждать подробности нашего финансового соглашения. — Он горделиво приосанился. — Равно как и я.
Волею случая в том же отеле проживали несколько знакомых, тоже бежавшие с севера. В частности, богатая вдова мадам де Гранвиль и ее племянница Франсуаза, на два года постарше Рене. Дядя Луи, который всегда превосходно ладил со вдовами, поскольку обожал ходить по магазинам, обсуждать дамские наряды и сплетничать, быстро подружился с мадам де Гранвиль, и уже через несколько дней было решено снять сообща загородную виллу. С помощью агента сделку оформили за считаные дни, и оба семейства водворились в Сан-Суси, симпатичной вилле в трех милях к северу от Биаррица, среди холмов над небольшой бухтой с собственным частным пляжем.
По обычаю здешних мест, наружные стены Сан-Суси были побелены, а балконы, ставни и окна выкрашены красновато-коричневой краской местного производства. Кровельная черепица, блеклого оранжево-розового цвета, в течение дня и в зависимости от сезона меняла оттенок вместе с меняющимся освещением.
Наступала осень, и из окон виллы, расположенной высоко на холме, они видели кроншнепов, предвестников осенних штормов, скользящих по мрачному серому морю. В саду росло множество мимоз, роз и гортензий. Деревья в маленьком парке за виллой уже теряли листву, и восточный ветер уносил ее в море. Сквозь живую изгородь из тамариска, которая окружала виллу, они могли видеть с террасы узкую дорогу и редких проезжающих.
Хотя отношения с другими девушками всегда складывались у Рене проблематично и по-настоящему близкой подруги она никогда не имела, Франсуаза тотчас вызвала у нее симпатию. Рене привлекал в ней какой-то мятежный дух, вдобавок Франсуаза уже успела познакомиться кое с кем из местных баскских юношей. И обещала Рене, что как-нибудь ночью они выберутся из дома, на танцы в холмах.
— Звучит рискованно, — заметила Рене.
— Нет, они очень милые, — заверила Франсуаза. — Беспокоиться совершенно не о чем. Но если ты боишься, то, конечно…
— Ничего я не боюсь, — бросила Рене. — Может, я и моложе тебя, но ты даже не представляешь себе, что мне приходилось делать. К тому же я люблю танцевать.
— Чудесно! Мне очень хочется послушать, что же такое тебе приходилось делать. Думаю, мы станем добрыми друзьями.
3
С фронта в Биарриц ежедневно целыми эшелонами прибывали раненые солдаты, которых размещали в гостиницах, превращенных в лазареты, и коек уже становилось маловато. И вот однажды мадам де Гранвиль и мадемуазель Понсон вместе с Рене и Франсуазой отправились в один из лазаретов, девушки несли корзинки с апельсинами и сигаретами для раненых. Все это они раздавали солдатам, которые были благодарны не только за маленькие подарки, но и за недолгое общение с хорошенькими девушками.
Правда, один этаж лазарета был для посетителей закрыт. В коридоре стояла на посту сестра милосердия, которая остановила мадемуазель Понсон и девушек, когда они хотели зайти.
— Сюда посетителям нельзя, — сказала она.
— Почему? — спросила мадемуазель Понсон.
— Эти люди так изувечены, что сил нет на них смотреть, — пояснила сестра. — И у других пациентов нервы не выдерживают, вот почему несчастных поместили здесь, в отдельном крыле.
— Вы хотите сказать:
— Если вам так угодно, — пожала плечами сестра.
— Но они, как и все, имеют право на апельсины и сигареты, — возразила мадемуазель Понсон. — Почему лишать их этого?
— Вы можете оставить подарки у меня, я прослежу, чтобы их раздали всем желающим.
— Как грустно. Молодой человек идет на войну защищать свою страну, тяжело ранен, а в благодарность его прячут как прокаженного, чтобы не оскорблять чувства окружающих. Я оставлю девочек здесь, сестра. Но сама хочу увидеть этих несчастных. Может быть, им не помешает немного утешения.
— Хорошо, мадемуазель, — сказала сестра. — Если вы настаиваете. Но я вас предупредила…
— Если вы пойдете туда, мадемуазель Понсон, — сказала Рене, — я с вами.
— Я тоже, — сказала Франсуаза.
Сестра посторонилась.
— Ну что ж, будь по-вашему. Но предупреждаю, вы не представляете себе, что вас ждет…
Землисто-бледные, онемевшие, гувернантка и обе девочки вышли из крыла изувеченных, будто из врат преисподней. Позднее, в экипаже, на обратном пути в Сан-Суси, мадемуазель Понсон пробормотала:
— Если бы все граждане всех стран видели такое, на земле бы больше не было войн.
— Всегда найдутся безумцы, которые начнут войну, мадемуазель, — заметила мадам де Гранвиль.
После этой первой поездки в лазарет мадам де Гранвиль запретила девочкам навещать раненых солдат.
— Не дело в вашем возрасте бывать в таких местах, — сказала она, — видеть эти ужасы: бинты, кровь, увечья, слышать стоны раненых. Это оставит отпечаток на всю жизнь. Отныне мы будем посылать наши приношения, и персонал раздаст их вместо нас.
Девочки громко запротестовали, но старая дама была непоколебима.
— Я сама буду отвозить наши приношения в свой свободный день, мадам, — предложила мадемуазель Понсон. — Думаю, солдатам приятно, когда к ним заходит кто-то не из персонала. В особенности женщины. Это дает им надежду.
— Дело ваше, мадемуазель, — ответила мадам де Гранвиль. — В свободные дни вы вольны поступать как вам угодно. Но в одиночку, без девочек.
К чести дяди Луи и к всеобщему удивлению, он, известный своей чувствительностью к виду крови и ран, тоже вызвался работать волонтером в одном из лазаретов.
— Я не пошел на войну, — объяснил он Рене, — потому что, разумеется, почитал своим долгом перед сестрой позаботиться о ее дочери. И потому что, сказать по правде, не в пример твоему храброму отцу, я по натуре не воин. Вряд ли смог бы убить другого человека, даже злодея боша. Но эти бедные мальчики, которых привезли сюда, нуждаются в утешении. А это в моих силах. Я пою им, танцую, помогаю писать письма домой их любимым. Конечно, мне приходится преодолевать природный страх перед кровью и ранами, перед насилием любого рода. Но это малая цена по сравнению с жертвами, принесенными этими молодыми людьми.
В свою очередь девочки тоже старались помогать — они завели «военных крестников», отвечали на частные объявления солдат, опубликованные в еженедельнике «Ла ви паризьен». В результате обе переписывались с юношами на фронте, и по взволнованным ответам молодых людей было легко представить себе, как они рады получать письма от девушек из Биаррица, такого далекого от войны. Ведь это давало солдатам и возможность помечтать, что когда-нибудь после войны они сами поедут на юг и встретятся с ними.
Иногда письма девушек возвращались за отсутствием адресата, и они предполагали, что солдат пал в бою. А иногда не приходило вообще никакого ответа, и тогда неизбежно напрашивалось то же предположение. Но мало-помалу и Рене, и Франсуаза устали писать и получать эти анонимные любовные письма, которые разрывали сердце страстными надеждами и смутными мечтаниями о жизни после ужасов войны. Их переписка сократилась и в конце концов вовсе оборвалась; теперь они обратили свое внимание на местных юношей-испанцев, чье присутствие было куда более реальным. О разочаровании солдат — своих «крестников» и «любимых», уже не получавших писем, — они никогда не говорили и старались не думать.
Более упорная, чем девочки, мадемуазель Понсон продолжала переписываться с одинокими мальчиками на фронте и со своим женихом.