– В отличие от тебя, я никаких специальных посланий свыше не получал.
А как же он их желал! Когда первая горечь от проклятья начала спадать, Иуда частенько гадал, почему это наказание наложено на его плоть, сделав ее неумирающей. Просто ли это кара за его грех, или оно служит какому-то вящему умыслу, цели, которой он пока не смог постичь умом?
– Тебе посчастливилось, – заметила Арелла. – Я бы с радостью приняла такое безмолвие.
– Почему? – настоятельно спросил он.
Она со вздохом коснулась серебряного осколка, висящего на шее.
– Смутно прозревать будущее, ведая о грядущей трагедии, но не зная, как ее отвратить, может быть, проклятием.
– Значит, ты прорицательница?
– Однажды была, – проронила она, устремляя взгляд сверкнувших черных глаз на луну и обратно. – Или, надлежит сказать, не единожды. В прошлом я некогда носила титул Дельфийского оракула, потом сивиллы Эритрейской, но за века я сменила несчетное число имен.
Потрясенный, Иуда опустился на ближайшее сиденье. Не выпуская шеста из одной руки, другой он взял за руку Ареллу. Несмотря на прохладу ночи, ее кожа источала жар и была куда горячей, чем прикосновения большинства мужчин и женщин, просто нечеловечески горячей.
Ее губы изогнулись в уже знакомой полуулыбке.
– Ты во мне сомневаешься? Ты, кто жил довольно, дабы узреть, яко мир меняется снова и снова?
Самое удивительное, что он ничуть не сомневался.
Гондола беззвучно дрейфовала в лунном свете, а на губах Ареллы играла полуулыбка, будто она знала его мысли, догадывалась, что он начал подозревать.
Она ждала.
– Я не претендую, что разбираюсь в подобных вещах, – начал он, воображая ее в своих объятьях, танцующей с ним. – Но…
Она чуть подвинулась на сиденье.
– И в чем же разбираться ты не претендуешь?
Иуда сжал ее ладонь и пальцы, источающие яростный жар.
– В природе подобных тебе. Тех, кому ниспосылаются сообщения Бога. Тех, кто живет веками. Тех, кто столь безупречен.
Сказав последние слова, он залился румянцем.
Арелла рассмеялась.
– Значит, я столь сильно разнюсь с тобой?
Самыми глубинами своего естества Иуда знал, что сие действительно так – и по природе, и по характеру. Она воплощает добро, в то время как он творил ужасные вещи. Он в изумлении воззрился перед собой, узнав другое имя, означающее «посланец Божий», другое имя, означающее слово «Арелла».
Он заставил себя высказать это вслух:
– Ты ангел.
Арелла сложила руки перед собой, будто в молитве. Мало-помалу разгораясь, ее тело начало источать мягкий золотистый свет, озаривший гондолу, воду, его лицо. Исходящее от него тепло наполнило душу Иуды радостью и святостью.
Она тоже вечное существо, но ничуть на него не похожа.
Он воплощает зло, она – добро.
Он полон тьмы, она – света.
Прикрыв глаза, Иуда впитывал ее сияние.
– Почему ты пришла ко мне? Почему ты здесь? – открыв глаза, он посмотрел на воду, на дома, на нечистоты в канале, а затем снова на нее – снова на красоту сверх всякой меры. – Почему ты на земле, а не в небесах?
Свечение ее угасло, и Арелла снова стала похожа на обыкновенную женщину.
– Ангелы могут сходить на землю, дабы погостить, – она подняла на него глаза. – А могут и упасть.
Последнее слово она подчеркнула.
– Ты упала?
– Давным-давно, – добавила она, прочтя на его лице изумление и потрясение. – Вместе с Утренней Звездой.
Иначе говоря, с Люцифером.
Иуда отказывался поверить, что она низвержена с Небес.
– Но я чувствую в тебе только благо.
Арелла взирала на него невозмутимым взором.
– Почему ты упала? – не унимался он, будто это был самый простой вопрос в самую заурядную ночь. – Ты не могла сотворить зло.
Она поглядела на свои руки.
– Я схоронила знание о гордыне Люцифера в сердце. Я предвидела его грядущий мятеж, но не обмолвилась о том ни словом.
Иуда попытался постичь подобное событие. Она утаила от Бога пророчество о Войне Небесной и за это была низвержена на землю.
Подняв голову, Арелла заговорила снова:
– Сие просто наказание. Но, в отличие от Утренней Звезды, я не желала человечеству дурного. Я предпочла использовать свое изгнание, дабы присмотреть здесь за паствой Божьей, продолжать служить Небесам, как могу.
– И как же ты служила небесам?
– Как могла, – она смахнула пушинку со своей юбки. – Мое величайшее свершение было в твоем веке, когда я уберегла младенца Христа от лиха, доколе он был еще младенцем, беззащитным пред сим суровым светом.
При этом напоминании о том, как он не сделал того же, когда Иисус был старше, Иуда пристыженно понурил голову. Иуда предал не только Сына Божия, – но и самого дорогого друга. Он снова ощутил тяжесть кожаного кошеля с серебряными монетами, который вручили ему жрецы, тепло ланиты Христовой под его губами, когда целовал Его, чтобы выдать палачу.
Не в силах скрыть прозвучавшую в голосе зависть, он спросил:
– Но как ты защитила Христа? Я не понял.
– Я пришла в Вифлеем пред очи Марии и Иосифа вскоре по рождении Христа. Я поведала им о том, что провидела, – о грядущем избиении невинных царем Иродом.
Иуда, знающий эту историю, сглотнул, сызнова постигая, кто находится с ним в лодке.
– Ты была ангелом, велевшим им бежать в Египет…
– Я также отвела их туда, где их сын нашел прибежище, до поры укрывшее его от невзгод.
Теперь Иуда понял, насколько сильно она отличается от него.
Она спасла Иисуса.
Иуда убил его.
Ему вдруг стало нечем дышать. Ему нужно было встать, снова начать двигаться. Он опять принялся медленно толкать гондолу вдоль канала, пытаясь вообразить жизнь Ареллы на земле, отрезок куда более протяженный, чем его краткое бытие.
И, наконец, задал следующий вопрос, ничуть не менее важный для него:
– Как ты переносишь время?
– Я шествую сквозь него, в точности как ты, – и снова она коснулась осколка на шее. – Без счету дней служила я человечеству прозорливицей, вещуньей, оракулом.
Иуда вообразил ее в этой роли, одетую в незатейливый наряд дельфийской жрицы, возвещающей слова пророчества.
– Однако более этим не занимаешься?
Она устремила взор куда-то вдаль над черными водами.
