Джим Чайковски – Невинные (страница 100)
Слова Евангелия эхом прозвучали в его мыслях.
Рун обратил лик к небесам. Друзья его заблуждаются. Руну ведом его величайший грех, как и Тому, кто написал эти слова на странице.
И теперь он возложил на нее длань и молитвенно повел:
– Я возлагаю на себя упразднение величайшего из своих грехов, дабы изнеявствить оный и вернуть то, что некогда исхитил.
При этих словах на лице Эрин мелькнула тревога – и не без причины.
Позади него Элисабета издала судорожный вздох и рухнула на колени.
– Что вы наделали? – шепнула ему Эрин.
Вместо ответа он оглянулся на графиню. Та зажимала ладонями рот и нос, словно могла удержать длань рока. Но черный дым сочился между пальцев, исторгаясь изо рта и носа, образуя темное облако перед ее устрашенным взором. А затем в мгновение ока оно штопором устремилось вниз и скрылось из мира сего.
Элисабета переместила ладони со рта на горло.
И закричала.
Она кричала и кричала.
Истошный вопль звенел над пустыней снова и снова.
Рун подхватил ее на руки, утешая, успокаивая, прижимая к себе.
– Все так, как и должно быть, – приговаривал он. – Как оно и должно было быть с самого начала.
Он увидел, как ее страдальчески искаженное, напуганное лицо порозовело. И впервые за века снова услышал биение ее сердца.
И забылся в этом ритме, желая расплакаться.
Элисабета взирала на него широко распахнутыми глазами.
– Сего не может быть.
– Может, любимая.
– Нет.
– Да, – шепнул он. – Моим величайшим грехом было погубление твоей души. Всегда.
Лицо ее зарумянилось – не от возвращения жизни, а от гнева. Ее серебряные очи потемнели, как грозовые тучи. Острые ногти полоснули его по руке.
– Ты соделал меня смертной?
– Да, – проговорил Рун, теперь заколебавшись.
Элисабета оттолкнула его прочь, проявив ничтожную долю прежней силы.
– Я не желала этого!
– Ч-что?
– Я не
– Но ты прощена! Как и я.
– Мне заботы нет до прощения. Твоего или моего! – Она попятилась от него. – Ты играешь моей душою, аки безделушкой, каковую можешь дать либо отнять. И тогда и ныне. А где во всем том мой
Рун подыскивал слова, чтобы растолковать ей.
– Жизнь – величайший дар.
– Она – величайшее проклятие.
Развернувшись, Элисабета зашагала прочь, в открытую пустыню.
Томми бросился следом.
– Подожди! Не бросай меня!
Одинокий, умоляющий крик отрока остановил ее, однако к Руну она не обернулась. Подбежав сзади, Томми обнял ее. Элисабета потянула его, поставив перед собой, и привлекла к груди с сотрясающимися от рыданий плечами, уткнув подбородок ему в макушку.
Бернард тронул Руна за плечо.
– Как мог ты безрассудно растратить на нее подобный дар?
– Он не был
В груди забурлил гнев. Как может Бернард быть настолько глуп? Разве не понимает он, что величайшие грехи – те, что вершим мы сами, а не те, что на нас обрушились?
Графиня по-прежнему держалась к нему спиной.
Со временем она поймет и простит.
Иначе и быть не может.
Закрыв книгу, Эрин отделилась от остальных. Джордан двинулся за ней следом, но она попросила позволить ей ненадолго побыть наедине с собой. Смотрела на звезды, на восходящую луну, шагая по кратеру к единственному месту, где нет трупов, прочь от хаоса эмоций, оставшегося за спиной.
Ей требовалась минутка покоя.
Подошла к открытому колодцу.
Это место продолжало источать святость – скорее всего, порожденную хранившимся внизу мечом. Эрин оглянулась на картину бойни – и зверей, и стригоев.
Их группа заплатила чудовищную цену, но выдержала это испытание.
Вот только уцелели не все.
Взгляд ее упал на беднягу Агмундра, и Эрин представила его широченную улыбку.
Вспомнила Надию на снегу, даже Леопольда на полу пещеры. Они встретили свой конец вдали от родных краев и тех, кто их любил.
В точности как Эмми.
Преклонив колени у края источника, она заглянула в прозрачную воду. Там отражались звезды. Мазок Млечного Пути ярко сиял ей, напоминая и о ничтожности жизни, и о ее величии. Звезды над головой вечны. Эрин слушала посвист песка над окружающими дюнами, нашептывающий о чем-то, как и тысячелетия назад.
Этот уголок долго был приютом покоя и святости.
Эрин оглядела образа, повествующие историю первого чуда Христова и что за ним последовало. Это напоминание о том, что совершить ошибку, промах способен
В голове пронеслась немилосердная мысль, и Эрин оглянулась на Бернарда. Скольких кровопролитий можно было избежать, если бы кардинал не таил столько секретов. Знай Эрин о важности смертоносных сведений, которыми поделилась с Эмми, она была бы более осмотрительной. А в результате секреты, которые сангвинисты утаили от нее, стоили жизни и Эмми, и многим другим.
Эрин сосредоточилась на книге в собственных руках. Раз она приняла на себя возвышенное звание и бремя Женщины Знания, она больше не позволит утаивать от себя правду. Ватиканские власти обязаны распахнуть перед ней двери своих библиотек и открыть все свои секреты, или она больше не станет работать с ними.
Теперь книга связана с ней неразрывными узами, и с ее помощью Эрин снесет любые препоны.
Это ее долг перед Эмми.
Пошарив в кармане, женщина извлекла янтарный шарик. Поднесла его к лунному свету, прорисовавшему изящное перышко внутри. Янтарь сберег его так же нерушимо, как ее память сберегла Эмми, – неизменным вовеки, вовеки лишенным возможности вольно поплыть по воздуху.
И хотя аспирантку свою она не забудет никогда, кое-что, пожалуй, она может отпустить на волю.