Джим Чайковски – Ледяная колыбель (страница 166)
Даал улыбнулся, хотя в глазах у него отразилась печаль, звучащая в ее песне. Он еще крепче сжал ее пальцы. Не для того, чтобы поделиться с ней своим огнем, – просто чтобы дать ей понять, что переживет это, как и она. Они оба это переживут.
«Вместе».
Громко протрубили рога и рожки, разрушая горько-сладкое очарование, охватившее обоих. Оба повернулись к морю, но по-прежнему крепко держали друг друга за руки.
По толпе пронесся ропот, а затем воцарилось выжидательное молчание.
Вновь взревели рога, теперь громче, ближе. Все на помосте привстали, вглядываясь в туман впереди, в котором уже проявилось свечение огненных горшков. По всей береговой линии забили барабаны, приветствуя корабль и направляя его домой.
Наконец сквозь туман пробился нос корабля, подсвеченный сзади. Толпа разразилась восторженными кликами, узрев изваяние дракона из кованого железа, в широко распростертых крыльях которой отражались огни деревни.
Еще один шквал гудков, и колоссальный корабль, по бортам и в корме которого ярко пылали горелки, явил себя целиком. Это был древний корабль Реги си Ноора, возрожденный, чтобы вновь покорять небеса.
По возвращении в Приют «Пустельга» была признана слишком поврежденной, и путешественников ждал ее преемник, столетиями сберегаемый во льдах. Однако кое-какие части ее тоже пошли в дело – в первую очередь штурвал, занявший свое почетное место в рулевой рубке и готовый вновь направлять их вперед.
Никс сочла, что название ноорского корабля особенно подходит для следующего этапа их путешествия – похода в опаленное солнцем Пустоземье.
«Огненный дракон».
Глава 100
Врит опять стоял в тени турнирного двора замка, где в очередной раз чествовали принца Микейна. Только вот в эту ночь зимнего солнцестояния принц уже носил новый титул – Его Величество король Микейн ри Массиф, престольный властитель Халендии и законный правитель всего королевства и его территорий.
Микейна короновали ранее в тот же день, но ночные празднества привели его на королевский балкон, откуда открывался вид на костры, развевающиеся знамена и толпы ликующих легионеров. Ожидалось, что он произнесет речь, впервые обратившись к народу в качестве коронованного правителя.
Наконец пропела труба, и Микейн подошел к перилам балкона, дожидаясь, пока смолкнут приветственные крики и дудение рожков. Он был пышно разодет в бархат и меха. Драгоценные камни его короны так и искрились в свете многочисленных огней – как и его серебряная маска, теперь украшенная единственной слезой, начертанной на ней в честь его убитого отца.
Придвинувшись к перилам вплотную, Микейн двинул плечами и стряхнул с себя бархатную мантию, выставив на всеобщее обозрение своих детей, которых держал на обеих руках, крепко прижимая к себе. Он широко и на сей раз совершенно искренне улыбнулся. Любовь, которую Микейн испытывал к своим сыну и дочери, была настолько же истинной, как та серебряная слеза – фальшивой. Под шквал одобрительных возгласов новоявленный король поднял двух малышей повыше. Целую четверть колокола собравшиеся внизу скандировали его имя.
Микейн дождался, пока они немного притихнут, а затем звучно заговорил:
– Посмотрите на мою сияющую дочь и блестящего сына! Они родились на следующее утро после смерти моего отца. Как будто Отец Сверху знал, что Халендия была безвинно обижена, и благословил наши земли новой жизнью!
Врит скривился, но все равно оценил притворную театральность происходящего.
Он подозревал, что как раз любовь Микейна к своим детям в конечном итоге и подтолкнула его к убийству отца. После возвращения «Гиперия» Торант сильно разгневался на тех, кто командовал отправленной в Южный Клаш флотилией, но основная тяжесть этого гнева пала на его сына – особенно после того, как король узнал, какая участь постигла принца Канте. Не сдержавшись, Торант выпалил, что он еще может найти себе новую королеву, которая родит ему нового сына, более достойного трона. Эти слова, брошенные в припадке ярости, вероятно, и вогнали меч ему в горло.
Стоящий на балконе Микейн передал дочь Миэлле, своей венценосной супруге, после чего опять повернулся лицом к толпе и поднял сына высоко над головой. Младенец громко завопил. Микейн посмотрел на него с отеческой гордостью.
– Услышьте его крик, мои легионы! Послушайте, как он возвещает о грядущем рассвете! Со светом нового дня родится новая эра – столь же верно, как и мой сын! – Его голос зазвучал громче. – Это будет Новый Рассвет! А я стану Новым Солнцем, которое приведет Халендию к более великой славе!
Толпа вновь взревела.
Врит больше не мог этого выносить и скрылся в тени. Он знал, что восход солнца возвестит не о Новом Рассвете, а о наступлении Темного века.
И тот уже начинался.
Перед уходом Врит бросил взгляд на предводителя Сребростражи, который тоже стоял на королевском балконе, как всегда находясь рядом с Микейном. Только теперь на серебряном нагруднике Торина красовались лавровые ветви верховного военачальника. Его предшественник, Реддак, в настоящее время висел за стенами Легионария – теперь его уже было невозможно опознать, настолько потрудились над ним вороны и мухи.
Многих других постигла схожая участь, пока Микейн систематически зачищал дворец. Постельничий Торанта, Мэллок, был найден захлебнувшимся в своем собственном ночном горшке. Провоста Балина растоптали лошади. Градоначальника Азантийи нашли плавающим в выгребной яме, проткнутого копьем от задницы до рта. А вот казначей Хесст каким-то образом избежал чистки – скорее всего, по той причине, что знал, где спрятано все казенное золото. Во время войны такие люди и сами были на вес золота.
Врит тоже отделался легким испугом – как ни странно, благодаря принцу Канте. Он слышал о том, что произошло на борту «Гиперия». Микейн был убежден, что брат каким-то образом околдовал одного из его багроволицых Сребростражей, чтобы тот помог ему сбежать. Это звучало полной нелепицей, но Врит знал, что лучше не препятствовать подобному убеждению. Как и казначей Хесст, Врит остался цел и невредим только лишь потому, что Микейн по-прежнему верил, что он и его собратья-Ифлелены могут быть ему полезны, особенно в деле противодействия демоническому колдовству.
Тем не менее Врит был по-прежнему заинтригован происшествием на борту «Гиперия», ломая голову, что же там произошло на самом деле. Но это была долгая ночь, и подобные загадки вполне могли подождать до утра.
Направляясь в Цитадель Исповедников, он размышлял о том, как обратить это себе на пользу. Отвлеченный такими мыслями – и все еще переживая катастрофу месячной давности, – Врит не сразу понял, что стоит прямо перед входом в святилище Ифлеленов. Он машинально коснулся символа, начертанного на двери из черного дерева – рогатой гадюки Владыки Дрейка, – все еще не в силах избавиться от чувства поражения, которое преследовало его и здесь, внизу.
Стоя перед дверью, Врит услышал доносящееся из-за нее суматошное бормотание, в котором звучали тревога и раздражение.
«Ну что там еще?»
С усталой гримасой он протиснулся внутрь и обнаружил там молодого послушника Феника, вновь суетящегося над кровожитницей. Однако на сей раз ребенок не очнулся и не пытался всеми силами выбраться из нее. Мальчик перед Феником лежал абсолютно бездыханный в своей колыбели, а его маленькое личико было осунувшимся и опустошенным.
– Почему ты до сих пор не заменил его? – насупился Врит, раздраженный еще одной проблемой.
– Я… Вообще-то я заменил… В смысле… – запинаясь, принялся объяснять Феник. – Этот мальчик… я поместил его в колыбель около полудня.
– Чушь какая-то… Такого юного должно было хватить на три дня, если даже не на четыре. Видать, ты опять в чем-то напортачил.
– Клянусь, все сделал как положено! И дело не только в этом мальчике. – Он указал на дальнюю сторону зала. – Вчера вон туда поместили девочку такого же возраста, и она уже пуста. Я даже пальцем ее не тронул!
Врит отмахнулся от него:
– Оставайся здесь и вытаскивай мальчишку. А я пойду гляну, как там девочка.
Он направился через обсидиановый зал, намереваясь пройти прямо сквозь огромный инструмент, чтобы добраться до его дальней стороны. И когда приблизился к его сердцевине, правый глаз его пронзила боль, напоминая о взрыве хрустального шара – и его собственной неудаче.
Врит остановился, чтобы поправить повязку на глазу.
С той поры он впервые вновь оказался здесь – раньше у него не было для этого особых причин. Исповедник огляделся по сторонам. Осколки были давно убраны, а кровь смыта. Даже пьедестал шара куда-то унесли.
Он уставился на то место, где тот стоял раньше, сомневаясь, что когда-либо удастся воссоздать шар заново. Замысел принадлежал Скеррену, а судя по его отчаянному последнему сообщению и взрыву, этот человек, несомненно, был мертв. Тем более что Врит все еще мог слышать тот далекий крик ярости, который, казалось, и разбил хрусталь вдребезги. Он нахмурился, припомнив последнее сообщение Скеррена, и даже прошептал эти слова вслух во вдруг притихший вокруг него зал:
– «Она – это Вик дайр Ра! Она возродилась!»
И едва успев их произнести, заметил, что в помещении и впрямь стало