Вошла Элисабета, одетая в бордовое манто; растаявший снег превратился в воду на ее плечах. Рун выпрямил спину. Вера его была неколебимой. Это испытание он выдержит.
Она стряхнула воду с манто. Капли оставили на полу темные следы. Девушка-служанка приняла от нее в протянутые руки тяжелый меховой наряд и, пятясь назад, вышла из комнаты.
– Очень рада видеть вас в добром здравии, падре Корца. – Черные юбки взметнулись вокруг ее ног, когда она быстрой походкой подошла к камину и встала рядом с ним. – Наверное, вам предлагали вина и что-либо перекусить?
Элисабета спросила об этом как бы между прочим, но сильно бьющееся сердце выдало ее истинные чувства.
– Да, предлагали.
В свете камина она выглядела изящнее и стройнее, чем сохранилась в его памяти после последней встречи; в чертах ее лица появилась некоторая суровость, как будто печаль согнала с ее лица часть доброты, присутствующей на нем раньше. Но даже и сейчас она была невероятно красивой.
Страх, казалось, проник в кровь Руна и разносился ею по всему его телу.
Он едва удерживался от того, чтобы сбежать; но ведь он же обещал Бернарду, и он обещал себе. Он был достаточно силен, для того чтобы выполнить обещанное. Он должен это сделать.
– Насколько я понимаю, вы занимаетесь сбором пожертвований на церковь?
Ее язвительный тон подсказал ему, что она понимает, как нелепо он обошелся с нею, когда оставил ее в одиночестве горевать по усопшему Ференцу; что она не простила его за то, что он бросил ее в тот час, когда она отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то близкий был рядом.
Его мозг исходил на крик, приказывая ему бежать, но тело ему не повиновалось.
Он остался.
– Падре Корца? – Элисабета наклонилась ближе, ее голова коснулась его головы; ее сердце стало биться медленнее – она испытывала к нему симпатию, а не гнев. – Вы что, заболели? Может, вам лучше присесть?
Она подвела его к деревянному стулу с прямой спинкой, а сама села напротив, так что расстояние между их коленями было не больше ширины ладони. Тепло камина казалось холодом по сравнению с жаром, исходившим от ее тела.
– Так вы здоровы? Падре Корца?
Его, казалось, пробудила песня, которую пело ее сильное красное сердце.
– Здоров. А как поживаете вы, вдова Надаши?
Ее всю передернуло при слове «вдова».
– Привыкаю к своей доле… – Она подалась вперед. – Оставим эту чепуху. Мы давно и хорошо знаем друг друга, а поэтому не стоит сейчас лукавить. Смерть Ференца явилась огромным бременем, свалившимся на меня, но она дала мне свободу.
Свободу?
Рун не осмелился переспросить. Он лишь поднял голову.
– Вы выглядите так, словно перенесли болезнь, – сказала она. – Так скажите же мне правду. Как вы провели последние месяцы?
Он провалился в ее серебристые глаза, отражавшие оранжевое пламя камина. Как он смог пробыть столько времени вдали от нее? Она одна-единственная из всех, кого он знал, кому доверял воспоминания о своей смертной жизни, храня в тайне свое бессмертное существование.
Едва заметная улыбка играла на ее мягких губах. Ее рука смахнула воду с обнаженного плеча, а затем стыдливо легла на нежное горло. Рун смотрел на ее пальцы и на то, что они прикрывали.
Элисабета встала и взяла его руку в свои.
– Как всегда, такая холодная.
Тепло ее руки подействовало на него, как взрыв. Он должен был уйти, но вместо этого встал и положил свою вторую руку поверх ее рук, забирая ее тепло в свое холодное тело. Только это. Просто одно мгновение контакта. О большем он не просил.
Биение ее сердца прошло по ее рукам в его руки, затем поднялось выше, туда, где когда-то билось его сердце. Теперь его кровь струилась по жилам, подчиняясь ритмам ее сердца. Багровые пятна появились по краям его поля зрения.
Ее веки сомкнулись, она потянулась лицом к нему.
Он взял ее пылающие щеки в свои мраморно-белые руки. До этого он никогда не прикасался к женщине и не испытывал ничего подобного. Он ласкал руками ее лицо, ее гладкое белое горло.
От прикосновения его ладоней ее сердце забилось сильнее. Страх? Или ею движет что-то другое?
Слезы потекли по ее щекам.
– Рун, – прошептала она. – Я так долго ждала тебя.
Кончиком пальца он провел по ее мягким, неправдоподобно алым губам. Она вздрогнула от этого прикосновения.
Как ему хотелось прижать свои губы к ее губам, почувствовать тепло ее рта. Ощутить ее тело. Но это было запрещено. Он ведь был священником. Непорочным и незапятнанным. Он должен был прекратить это немедленно. Он вырвал у нее свою руку и поднес ее к кресту, висевшему у него поверх сутаны.
Она перевела взгляд на крест, и с ее губ сорвался стон разочарования.
Рун замер, ища в себе силы для того, чтобы совладать с исходившим от нее теплом, с запахом талого снега от ее волос, с пульсом ее сердца, который чувствовался на ее губах, с соленым запахом ее слез. Такого испуга он не испытывал никогда, ни в свой смертной, ни в бессмертной жизни.
Склонившись к нему, она поцеловала его; прикосновение ее губ было легким, как касание бабочки.
И Рун пропал.
Она почувствовала вкус горести, крови и страсти. Он больше не был падре или монстром. Он был просто мужчиной. Мужчиной, каким никогда не бывал прежде.
Откинув назад голову, он посмотрел в ее скрытые тенью глаза, темные от страсти. Она стянула с себя шапочку, и ее черные волосы, оказавшись на свободе, рассыпались по плечам.
– Да, Рун, – прошептала она. – Да.
Он целовал тыльную сторону ее запястья, чувствуя своими губами ее участившееся сердцебиение. Распустив тесемку на рукаве, он целовал изгиб ее локтя, ощущая языком нежную мягкость ее кожи.
Она, запутав пальцы в его волосах, притянула его ближе к себе. Он ощутил толчки ее крови на голой шее. Она замерла в его объятиях, а он, обнимая ее, прижимал ее тело теснее к себе. Ее рот снова нашел его рот. Ни Бога, ни обета не существовало. Ему хотелось одного: чувствовать своим телом прикосновение ее кожи. Его пальцы перебирали кружева ее одежд. Она, оттолкнув его, расстегнула и развязала все сама, при этом ее рот был прижат к его рту.
Ее тяжелое платье свалилось с нее на каменный пол; она, переступив через него, подошла к камину. Оранжевое пламя освещало ее всю, проникая через тонкое льняное полотно сорочки. Он освободил ее столь долго желанное ему тело, разорвав сорочку вдоль напополам.
Она, нагая, замерла в его руках. Ее кожа была мягкой и теплой. Ее сердце бешено билось под его ладонями.
Ее пальцы заметались по нескончаемому ряду пуговиц, на которые была застегнута его сутана. Их было тридцать три, и они символизировали тридцать три года земной жизни Христа. Сутана свалилась на пол рядом с ее платьем. Его серебряный крест нестерпимо жег грудь, но он не обращал на это внимания.
Подхватив Элисабету на руки, Рун прижал ее к себе. Она вскрикнула, когда крест коснулся ее голой груди. Он схватил его и, рванув, оборвал цепочку. Крест, зазвенев по камням, упокоился рядом с одеждой. Рун должен был встревожиться, он должен был собрать свои атрибуты святости, надеть на свое тело и превратить их в стену, разделяющую его и Элисабету.
Но он выбрал ее.
Ее губы снова прильнули к его губам, и ее рот раскрылся навстречу его рту. Ничто больше не разделяло их. Они стали двумя телами, страстно желавшими слиться друг с другом.
Элисабета назвала его по имени.
Рун ответил ей тем же.
Он пригнул ее к нагретому камином полу. Она выгнулась под ним; ее длинное гладкое горло потянулось к его рту.
Рун не помнил себя, опьянев от ее запаха, ее тепла, ее сердца. Ни один человек не испытал того, что чувствовал тогда он; ни один сангвинист не смог бы устоять. Никогда он не чувствовал себя таким удовлетворенным, таким сильным. Испытанное им блаженство и было той самой причиной, по которой люди отказываются от сана. Эти узы были более глубокими, чем его чувства к Богу.
Он слился с ней. Он никогда не хотел разлучаться с ней вновь.
Красный цвет поглотил его. Затем он поглотил ее. Он бился в бурлящем красном море.
Когда красное марево рассеялось, обе их души были изломаны.
Глава 44
27 октября, 08 часов 02 минуты по центральноевропейскому времени
Хармсфельд, Германия
Надия, опустившись на колени в нескольких футах от Эрин, шептала что-то в ухо плачущему Руну. Невзирая на то, что происходило с ними, когда они пили освященное вино, эта процедура была для Руна более неприятной по сравнению даже с шестью пулями, пробившими его грудь. У Надии душа болела за Руна, томившегося в таком капкане всю свою вечную земную жизнь, после которой его ожидал невообразимый ад за грех, в который его вверг напавший на него дикий стригой.
Эрин подошла к поломанным дверям церкви и выглянула на еще пустынную в это раннее утро улицу. Джордан, последовавший за ней, остановился рядом. Как ему удается оставаться таким теплым? Она продрогла до костей. Сперва они бултыхались в озере, вода которого скорее представляла собой тающий снег, а теперь не нашли ничего лучшего, чем укрыться в неотапливаемой церкви.
Лишь Рун затих, она услышала, как Надия, вздохнув, тоже приложилась к освященному вину, но, в отличие от Руна, она не плакала от этого.
В церкви наступило долгое молчание.
– Он проснулся, – наконец объявила Надия, снова обретя свое обычное спокойное и даже несколько безразличное состояние. – Если повезет, он еще до наступления ночи будет готов к тому, чтобы пуститься в путь. Но в течение последующих нескольких дней он все еще будет чувствовать слабость. Кровь Христа не исцеляет так быстро, как может исцелить людская кровь.
