Джим Чайковски – Кровь Люцифера (страница 84)
— Вы не понимаете, — сказал Цао. — Камень не просто разбит, он осквернен. Я чувствую остатки тьмы, которые все еще таятся в его сердцевине.
Эрин представила колокол Джона Ди и сотни стригоев, сгоревших дотла под этим колоколом, чтобы их темные сущности могли быть собраны внутри этого священного камня.
— Можно ли его очистить? — спросила Эрин. — Освятить?
Святой обряд крещения смывает с души первородный грех.
Нельзя ли очистить подобным образом и самоцвет?
— Лишь добро может прогнать зло, — ответил Цао. —Лишь свет может рассеять тьму. Чтобы очистить от подобной скверны, потребуются величайшее добро и ярчайший свет.
Монах повернулся, чтобы посоветоваться со своими собратьями. Они перешептывались друг с другом на санскрите.
Эрин жалела, что не понимает их слов, но чувствовала, что ответ придет не от этой троицы.
«Я — Женщина Знания».
Она посмотрела на изумрудные отблески, которые отбрасывали осколки, лежащие на ладони Джордана, потом перевела взгляд на песчаную картину. Изучила три фигурки, перед которыми лежали символические изображения
«Вы должны разгадать загадку, чтобы забрать камень, принадлежащий вам».
Эрин вновь повернулась к Джордану, глядя, как отблески камня играют на его лице. Мерцающие зеленые блики казались крошечными листьями, растущими на алых линиях на его коже — точно на виноградных лозах. Как будто камень действительно был семечком, проросшим внутри Джордана.
Она произнесла вслух:
— Эти камни... они связаны с каждым из нас отдельно?
Цао повернулся к ней.
—
Эрин пожалела, что у нее нет времени прочесть эти древиие пророчества самой, но ей нужно было сосредоточиться на насущной проблеме.
— Если камень Сына Адама разбит, то, может быть, Сын Адама сможет восстановить его, — сказала она, переводя взгляд со Стоуна на белого льва и зная, что эти двое связаны общим свойством. — В крови Джордана содержится ангельская сущность, сущность созданий света и праведности. Может быть, эта чистота сможет очистить камень от скверны.
— И если эта кровь способна исцелять самого Джордана, — добавил Рун, — то, возможно, ей также дана сила исцелить этот самоцвет.
Стоун пожал плечами.
— А если это не получится, я могу просто держать две половинки вместе голыми руками.
Эрин осознала, что это было шуткой лишь наполовину.
— А разве у нас есть иной выбор? — спросила она.
— Эрин права, — вслух заявил Христиан, глядя на потолок и, вероятно, ощущая состояние солнца. — Что бы мы ни намеревались попробовать, давайте сделаем это поскорее.
— Тогда посмотрим, на что способна моя кровь. — Джордан достал нож из-за голенища ботинка. — Вряд ли я смогу осквернить ею камень сильнее, чем он уже осквернен.
Он поднес нож к своему запястью.
— Нет, не здесь! — воскликнул Цао. — В нашем священном храме запрещено проливать кровь!
— Тогда где? — спросил Джордан, поднеся острие ножа вплотную к коже.
Эрин знала, что у них больше нет времени на раздумья.
Она указала на песчаную картину.
— Мы попытаемся, когда займем должные места. — Она оглянулась на Цао. — Где третий камень? Ваш синий самоцвет?
«Тот, что предназначался для Руна».
Цао кивнул одному из своих собратьев, который вновь вернулся к нише в животе Будды и извлек другой ларец, также белый, но с изображением неба, в котором плыли кучерявые облака. Этот ларчик был куда меньше и легко помещался в ладонях монаха, который с поклоном протянул его Руну.
Корца начал было открывать шкатулку, но Эрин остановила его.
— Не надо, — остерегла она, вспомнив, какое воздействие
Она указала в сторону открытых врат.
— Цао, отведите нас туда, где нам надлежит быть.
Глава 39
Рун вместе с остальными поспешил прочь из храма и обратно через каменную деревню. Внутренние часы его чувствовали приближение полуденного часа, а струящаяся в крови святость реагировала на прохождение луны по лику солнца. По мере того как тьма наступала, его сила таяла с каждой секундой, точно песок, утекающий через горловину песочных часов.
Впереди, за открытыми воротами, яркость дня потускнела до серых сумерек — тень луны заслоняла солнечный свет от этих гор. Все выбежали наружу и снова оказались в продутой ветрами долине, где зло теперь ощущалось еще сильнее.
Пройдя в низкую дверцу и выпрямившись, Рун посмотрел на небо и увидел, что от солнца остался лишь узкий полумесяц. Его блеск обжигал глаза и леденил душу ясным осознанием: «У нас почти не осталось времени».
Оказавшись под сенью двух деревьев, группа разошлась в разные стороны. Каждому из
София и Христиан, сгибающиеся под тяжестью ларца и священных серебряных цепей, начали спускаться прямо вниз, остановившись в тени деревьев у северной оконечности озера.
Двое оставшихся членов отряда следовали за Руном по пятам. Присутствие одного из них не удивило сангвиниста. Львенок топал по снегу позади него, тихо рыча и пригибая голову — он чувствовал зло, исходящее от озера. Эта долина явно так же ранила чувства юного льва, как и чувства Корцы.
А вот то, что с ним отправилась другая спутница, стало для Руна неожиданностью. Элизабет шла рядом с ним широкими шагами, выпрямив спину и неотрывно глядя на озеро. И судя по всему, она испытывала совсем не те чувства, которые одолевали самого Руна и льва. Лицо графини выражало сдерживаемое стремление, как будто она желала выбежать на озеро и прокатиться по его замерзшей черной поверхности.
«Почему ее, судя по всему, не пугает таящееся там зло?»
Элизабет заметила его внимание и прочла на его лице вопрос, но неверно поняла его.
— Я не намерена дать тебе уйти одному, кто-то должен прикрывать тебе спину. Особенно сейчас, когда у тебя нет руки.
Корца ответил ей благодарной улыбкой. Графиня нахмурилась.
— Смотри под ноги, Рун, а то укатишься вместе с камнем.
Он повернул голову. Монах вел их по узкой тропке к высокому путевому знаку, торчащему у берега. Это был постамент из серого гранита, покрытый льдом, высотой по грудь Руну.
Монах почтительным жестом смахнул снег с верхней грани столпа, обнажив вырезанную из камня чашу, точно такую же, как те, что были изображены на мозаике в Венеции. Как и у строений, и статуй в буддийском храме, основание этой каменной чаши без малейшего зазора переходило в верхнюю грань столпа, делая их единым целым.
Корца подумал, что если убрать снег от подножия вехи, то она, в свою очередь, тоже окажется частью горы.
Монах шагнул к Руну, взял у него шкатулку и повернул так, чтобы замок ее был обращен к сангвинисту.
— Камень Неба ждет тебя, — произнес монах, слегка поклонившись. — Ты должен поместить священный самоцвет на предназначенное ему место. В тот же миг, когда это сделают остальные.
Монах кивнул в сторону чаши.
Рун понял.
«Я должен положить Аква в это вместилище».
Протянув руку к шкатулке, он поддел замочек большим пальцем и откинул крышку. Корца почти ожидал увидеть, что в ларце пусто, что в последний миг эти монахи решили предать их. Но внутри на белом шелке лежал великолепный самоцвет. Он сиял синевой, точно ясное небо, — как будто самый идеальный день за все время существования мира был заключен в этом камне, дабы его можно было сохранить навеки.
Вздох благоговения сорвался с уст Руна.
Львенок подошел вплотную, оперся лапами на колено Корцы и задрал морду, так, чтобы тоже видеть камень. Элизабет просто скрестила руки на груди.
Рун аккуратно оттолкнул льва и коснулся пальцами самоцвета, с небывалой горечью ощущая свою недостойность.