Джим Чайковски – Дракон из черного стекла (страница 75)
Канте не испытывал особой радости – разве что облегчение, изрядно разбавленное горем. Глядя на множество убитых, слыша стоны раненых, наблюдая, как багровые ручьи стекают в застоявшиеся грязные воды, оставшиеся от наводнения, он мог думать только об одном: «Сколько же крови было пролито, чтобы положить конец злодейскому мятежу Мариша…»
Канте знал, что принца обязательно требовалось остановить, а попытку переворота пресечь в самом корне, даже ценой стольких жизней. Если б разногласия так и продолжали тлеть и разрастаться, потом решать этот вопрос пришлось бы гораздо более высокой ценой.
Рами подступил ближе, нацелившись взглядом не на погибших, а на своего брата. После нападения на дворец, устроенного тем прошлой зимой, он надеялся, что Мариш все-таки когда-нибудь одумается и в конечном итоге вернется в лоно семьи. Глянув на Рами, Канте увидел, как эта надежда окончательно угасла у того в глазах. Однако как мог ободрил друга:
– Мариша обязательно надо было убрать с дороги. Особенно учитывая, что мы начинаем войну с Халендией. Нельзя было оставить у себя за спиной гадюку, которая вольготно устроилась прямо в столице, распространяя свой яд по всему городу, тем более что этот яд уже просачивается к моему братцу в Азантийю.
Рами вздохнул и медленно кивнул.
– Мариш наверняка воспользовался бы этой войной, чтобы опять попытаться свергнуть Аалийю – нанести удар, когда империя наиболее уязвима.
– Как он поступил прошлой зимой.
– И еще раз сегодня, после трагедии с наводнением.
Канте кивнул.
Аалийя как раз и полагалась на то, что ее брат и дальше будет действовать в соответствии с этой нечистоплотной тактикой, так что сразу после того, как на город обрушилась приливная волна, поспешно разработала план, чтобы воспользоваться этим несчастьем и выманить Мариша из его змеиного гнезда. Императрица тайно распространила слух, что посетит этот наиболее пострадавший от наводнения уголок города, чтобы встретиться с простым народом, а чтобы это стало для собравшихся приятным сюрпризом, отправится туда в сопровождении совсем небольшой охраны.
Никто не знал, сможет ли такая наживка выманить Мариша из его укрытия. Если б ничего не вышло, никто не пострадал бы. Аалийя могла бы просто пообщаться с народом, чтобы вселить в него уверенность в своем правлении – что тоже было насущной необходимостью в городе, постоянно страдающем от разрушительных последствий сближения луны с Уртом. Императрице и без того приходилось постоянно бороться со слухами о том, будто ее правление проклято богами, сиять среди всего этого мрака как можно ярче.
В конце концов рискованная стратегия Аалийи полностью оправдалась. Ее братец клюнул.
«А как могло быть иначе?»
Мариш был явно разочарован провалом своей ядовитой засады в прошлом месяце. И теперь, когда к имперской цитадели было уж точно не подступиться, наверняка опасался, что другой возможности может ему и не выпасть. К тому же из-за неудавшегося покушения он потерял лицо в глазах своего халендийского сообщника. Чтобы восстановить свои позиции, Маришу пришлось действовать.
И все-таки этот план – хотя и оказавшийся успешным – обошелся слишком уж дорого.
Канте смотрел, как целители, выбравшись из своих экипажей, начинают оказывать помощь раненым. В другом месте среди трупов уже расположились клирики в черных одеждах, помазая павших ароматическими бальзамами, призванными привлечь внимание богов. Канте признавал необходимость их усилий.
«Равно как и наших собственных…»
Впереди предстояли трудные дни. Кисалимри должен был быть объединен, находиться под одним правлением, в одних руках. Канте повернулся к Аалийе, понимая, что перед ней стоит самая трудная задача – удержать разросшийся Вечный Город в целости и единстве, пока по всему Венцу будет пылать война.
Словно подтверждая это, мостовая вдруг затряслась у него под ногами. Воды залива вдали задрожали вместе с ней. И хотя это небольшое землетрясение быстро утихло, оно послужило напоминанием о том, что худшее еще впереди.
Канте перевел взгляд на север.
В следующем месяце ему предстояло опять отправиться в Халендию. Припомнилось предупреждение Тихана о надвигающейся угрозе со стороны Элигора – о том, что отведенный их группе срок неуклонно сокращается.
И одно опасение с каждым днем лишь росло.
«Как бы мы уже не опоздали…»
Глава 46
– Время пришло, – торжественно провозгласил целитель Оркан, стоя в дверях спальных покоев королевы. – Мы не смеем ждать еще даже самую малость.
Микейн поднялся с дивана, на котором спал бо́льшую часть ночей, с трудом подавив стон и страшась того, что должно сейчас произойти – хотя и испытывая облегчение от того, что его бдение подходит к концу.
Торин подошел ближе и протянул руку, чтобы помочь ему подняться на ноги. Капитан, который прибыл с полуденным колоколом, принес известия из Южного Клаша – в том числе о пленении принца Мариша два дня назад. Весть была разочаровывающей, хотя и не неожиданной. Кроме того, принц был все еще жив, заточенный в императорскую темницу. Такая щедрость со стороны императрицы могла сослужить Микейну добрую службу – хотя бы тем, чтобы позволяла назначить Маришу более достойное наказание за его недавние промахи.
И все-таки в данный момент все это не имело абсолютно никакого значения. У Микейна были гораздо более серьезные заботы.
Встав, он проигнорировал протянутую руку Торина. Король не хотел показывать хоть какую-то слабость, даже несмотря на тяжесть в животе и отчаяние в сердце.
«Я должен быть сильным – ради Миэллы, ради моего ребенка…»
Потом он выпрямился, поправил серебряную полумаску и направился к двери – вначале слегка запнувшись, а потом более твердым шагом. Хотя дыхание у него все еще оставалось тяжелым – Микейн все никак не мог справиться с напряжением, сдавившим грудь.
Торин последовал за ним.
– Сир, вы не обязаны при сем лично присутствовать… Никто вас не осудит.
Микейн повернулся, чтобы рявкнуть на Сребростража, но прочел неприкрытое беспокойство на его багровом лице. Гневный рык увял до тихого бормотания:
– Я… я должен.
Торин утвердительно кивнул.
– Тогда я тоже должен.
Промолчав, Микейн лишь благодарно коснулся его руки.
Они вместе подошли к двери спальни. По отношению к целителю Микейн был расположен куда как не столь снисходительно. Оркан был единственным лекарем, пережившим чистку, последовавшую за помещением Миэллы в эту поганую кровожитницу. Теперь ему помогали двое Исповедников – Ифлелены, искусные в обращении с таинственным инструментом, поддерживавшим жизнь в теле королевы.
Вызывающе вскинув голову, Микейн обратился к нему:
– Миэлла вынашивает ребенка всего лишь восьмой месяц. Столь рано извлекать ребенка из ее утробы – это очень большой риск, насколько я понимаю?
Оркан опустил взгляд.
– Видите ли, я… то есть
Микейн заметил, что целитель пытается дать ему понять, что вина тут не только его – что это решение было принято не им одним.
Сглотнув, Оркан бросил взгляд в спальню.
– Исповедник Врит говорит, что мы должны действовать безотлагательно, если надеемся спасти ребенка. Он уверен, что при должном уходе младенец все-таки сможет пережить это появление на свет и даже благоденствовать после него – благодаря некоей алхимии, известной лишь священному братству.
Микейн глубоко вздохнул. Этот его вопрос не ставил своей целью получить какие-то объяснения. Разговоры об опасности для ребенка шли уже всю прошлую неделю, поскольку Миэлла все больше слабела на своем медном ложе. Он потребовал ответа лишь для того, чтобы подольше не входить в отведенные ей покои.
«Когда я опять покину их, моей королевы не станет уже на самом деле».
И все же этот путь был предначертан с того самого момента, как он приправил ядом ее вино. Теперь Микейн уже не мог отступить ни на шаг. Протиснувшись мимо Оркана, он вошел в спальню. Ложе кровожитницы было по-прежнему прикрыто занавесками, как будто трагедию внутри следовало прятать не за одними лишь дверями комнаты.
Микейн направился туда, сопровождаемый по бокам Орканом и Торином и слыша сосредоточенные шепотки со стороны тех, кому был поручен уход за Миэллой, – в том числе с более резкими согласными, выдающими восточный акцент Врита. Спина Микейна уже напряглась от отвращения и ярости. То, что обещали Ифлелены – что ребенок выживет после яда, – теперь балансировало на острие кинжала.
Подойдя к занавескам, он отдернул одну из них. В нос ему ударил запах бальзамов и желчи. Зная, что конец близок, этим утром здесь побывал клирик, который намазал лоб Миэллы благовониями, дабы отметить ее переход в лоно Матери Снизу. Микейн заметил темную звездочку от этих священных масел у нее на лбу, почти черную на фоне болезненно-желтой кожи.
Он сжал кулак, пытаясь держать свое горе в узде.
«Я должен оставаться сильным для того, что должно произойти».
Врит жестом попросил его отойти в сторону.
– Если желаете, Ваше Величие, вы можете постоять здесь, пока мы будем извлекать вашего ребенка из материнской утробы.
Микейн вспыхнул в ответ на то, что прозвучало для него как приказ, однако медленно отодвинулся вправо, слишком удрученный, чтобы даже огрызнуться.
Вместо этого он не отрывал взгляда от лица Миэллы. Клирик плотно закрыл ей веки, как будто она уже была мертва. Но это было не так – пока что. От трубки, торчащей у нее из горла, при каждом ее принудительном вдохе поднимался пар – в такт хриплому шипению какого-то механизма позади нее. Вокруг трубок в ноздрях надувались и лопались пузыри слизи. В зияющей у нее под подбородком впадине вскрытой грудной клетки по-прежнему мерно вздымались и опадали мертвенно-бледные легкие. Сердце вздрагивало с каждым ударом, пока Миэлла изо всех сил старалась дать своему ребенку еще хоть сколько-то времени.