Джим Чайковски – Дракон из черного стекла (страница 55)
Канте закрыл глаза, пытаясь перебороть отчаяние, но слова Тихана по-прежнему жгли его изнутри, не позволяя сбросить их со счетов.
«С обретением Элигором полной силы гибельный исход неизбежен».
Канте пытался мысленно отгородиться от этого предзнаменования, отказываясь смириться с ним, однако все с бо́льшим трудом сохранял твердую почву под ногами. Все они слышали, как Тихан описывал Элигора, который с вершины горы косил ряды своих противников при помощи какой-то версии Вик дайр Ра. Канте потер кулаком под ложечкой, где едкой кислотой разлилось чувство вины – припомнив, что практически сам и вложил схизму в руки врага, обрекая мир на гибель.
«Как мы можем надеяться на победу, пытаясь противостоять настолько могучему бронзовому богу?»
Тихан отошел от окна. Черты его лица размягчились настолько, что стало заметно проступившее на нем чувство вины. Но лишь последующие слова та’вина раскрыли истинную причину его стыда.
– Общаясь с прошлым, я осознал свою ошибку – то, о чем сразу не подумал из-за потрясения, вызванного потерей моего ядра. – Одна рука опустилась на то место, откуда он извлек свою схизму. – В этом сохраненном в хрустале видении я узрел практически неисчерпаемую силу и почти безграничную власть, которыми обладал Элигор, что лишь подчеркивает неспособность нашей маленькой группы когда-либо бросить вызов подобному созданию.
– Тогда о какой же ошибке ты говоришь? – спросил Фрелль, переглянувшись с Пратиком, как будто это имело значение для обоих алхимиков. – Что ты имеешь в виду?
Тихан уставился на свою руку, лежащую у него на животе.
– Я никогда не смог бы обладать такой силой, какую продемонстрировал Элигор в видении. – Он поднял взгляд на остальных. – Для этого требуется гораздо больше энергии, чем способна произвести схизма простого Корня. Каждая из наших разновидностей – Корень, Ось и Крест – имеет ядра, соответствующие нашим задачам. Самые мощные и крупные, конечно же, принадлежат Крестам.
– Вроде Элигора, – сказал Канте, вдруг ощутив, что его отчаяние понемногу рассеивается. – Если сейчас у него есть только твоя схизма, то есть схизма Корня, то он может быть ослаблен, скован ее ограничениями.
Тихан склонил голову в знак согласия, но когда поднял ее, на лице у него отразилась безнадежность.
– Однако не заблуждайтесь – он все равно остается чрезвычайно могущественным. И со временем его тело может приспособиться и компенсировать этот недостаток, полностью раскрыв свой потенциал. Во многих отношениях – более важных отношениях – материальные воплощения Крестов куда более податливы, чем даже мое текучее бронзовое тело. Их нельзя недооценивать.
Канте снова сел. На душе опять сгустились тучи.
– Сколько времени потребуется Элигору, чтобы достичь этого?
Тихан пожал плечами, печально покачав головой.
– Не могу сказать. Но согласен с алхимиком Фреллем – нельзя ждать дольше, чем это абсолютно необходимо.
Аалийя с вызовом повернулась к нему:
– У нас есть хотя бы два месяца?
Мрачное молчание Тихана послужило достаточным ответом.
Фрелль прочистил горло.
– Неважно. Будем упорно продвигаться вперед и молиться о лучшем. Ничего другого нам все равно не остается.
Канте вздохнул и устремил взгляд на север, вглядываясь сквозь стены и расстояние в Халендию – с одним лишь основополагающим вопросом в голове.
«С чем мы столкнемся, когда окажемся там?»
Глава 32
Измученный и встревоженный, Врит остановился перед высокими дверями внутреннего святилища Ифлеленов. Когда проход опустел, он прислонился лбом к холодному черному дереву. Ему требовалось собраться с мыслями, прежде чем войти в эти священные пределы.
На протяжении долгих десятилетий это огромное помещение было его надежным убежищем. Врит частенько приходил сюда, чтобы просто помедитировать или поразмыслить над глубочайшими тайнами Вселенной. Для него это место представляло собой возможность хотя бы одним глазком заглянуть в скрытый мир тайных знаний, а также обещание приоткрыть завесу
Это желание по-прежнему светилось у него в глазах, подпитываемое всем тем, что он пережил.
Значительную часть своей жизни Врит был беспомощной жертвой обстоятельств, дрожащей добычей тех, кто сильней. Воспоминания о тех временах навеки запечатлелись в нем, как ни пытался он поглубже похоронить их. И все же избегнуть прошлого ему никак не удавалось – по крайней мере, полностью.
Рожденный рабом в Доминионе Гджоа, Врит изрядно поболтался по всяким королевствам и империям, пока наконец не оказался на островах Тау, где и получил образование. Его юность была отмечена жестокостью, издевательствами и унижениями. Его развращали, избивали, насиловали. Объездив бо́льшую часть Венца, он не чувствовал вассальной верности ни к какому-то королевству, ни богу – даже Владыке Дрейку.
Даже сейчас, столь многого достигнув, Врит по-прежнему мог разбудить ту старую боль. Эти воспоминания разжигали у него в груди холодный огонь честолюбия, стремление впредь никогда не оказаться ни у кого под пятой. Ради этой цели Врит искал силы, сокрытые в древних знаниях, полный решимости любой ценой достичь такого могущества, каким не обладал ни один монарх.
«Особенно один конкретный монарх…»
Врит представил себе Микейна, стоящего с поникшей головой перед своей королевой.
Эта картина показных страданий придала Вриту сил, чтобы поднять ключ и отпереть замок под символом рогатой гадюки. Толкнув тяжелую дверь плечом, он вошел во внутреннее святилище.
Опять запирая ее, Врит внутренне содрогнулся.
На протяжении всех этих лет, проведенных им здесь, великий инструмент Ифлеленов ритмично гудел и постукивал, словно некое механическое сердце их ордена, и в такт ему размеренно шипело и похрипывало внешнее кольцо кровожитниц – на протяжении вот уже многих столетий.
Только теперь это сердце умолкло и испустило дух.
Когда Врит повернулся, единственным звуком, донесшимся до него, было шарканье сандалий единственного Ифлелена, Исповедника Бкаррина. Не бурлили жидкости в прозрачных резервуарах. Над сочленениями медных трубок не поднимался пар. Огромная машина стояла темной и тихой, что добавляло скорбной торжественности этой могиле.
Врит направился к Бкаррину, пробираясь сквозь путаницу холодных труб и тусклого хрусталя – лес, отравленный тем, что пустило корни в самой его сердцевине. Он поймал себя на том, что идет более осторожно, стараясь не потревожить эту гробницу.
И все же под ногами то и дело хрустело битое стекло. Обломки и обрывки меди со звяканьем разлетались по сторонам, попав ему под ноги. Затрещала рвущаяся ряса, зацепившись за зазубренный конец сломанной трубы.
Пробираясь сквозь руины машины, Врит мысленно перенесся на две недели назад, когда он опустил куб из пульсирующего золота в грудь бронзовой фигуры. Припомнилось, какие разрушения это произвело.
Врит посмотрел сквозь переплетение труб на кольцо пустых ячеек для кровожитниц.
«По крайней мере, у меня оставалась еще одна в запасе, чтобы превратить ее в новый трон для королевы».
Врит лично наблюдал за помещением туда Миэллы. Процедура, и без того изначально деликатная, потребовала ряда существенных изменений. Без необходимости вливать жизненные силы женщины в великий инструмент это ложе могло поддерживать в ней жизнь в течение еще как минимум месяца – а может, даже двух. Чего было вполне достаточно, чтобы ребенок продолжал расти у нее в утробе и в нужный момент мог быть благополучно из нее извлечен.
И все же у Врита имелись некоторые опасения на этот счет, которые он не высказал Микейну, не видя причин еще больше гневить неуравновешенного короля – уверенный, что справится с любыми негативными последствиями, если они возникнут.
На данный момент перед ним стояла куда более серьезная и сложная задача.
Добравшись до Бкаррина, Врит задал вопрос, который не давал ему покоя в течение вот уже нескольких дней – который заставлял его безвылазно торчать в этом зале и спать на одеялах, наваленных на одно из лож для кровожитниц. Он не выходил отсюда до тех пор, пока разъяренный король не заставил его выбраться на поверхность, требуя спасти свою королеву.
– Он так и не проснулся? – спросил Врит. – Может, хотя бы пошевелился?
После событий двухнедельной давности Крест Элигор пребывал в состоянии какой-то странной спячки, полностью отрешившись от всего вокруг. Хотя по его бронзовому лицу плавало легкое свечение, ритмичное и устойчивое, свидетельствующее о том, что что-то все еще тихо кипит, все еще дозревает у него внутри.
– Он ни разу не пошевелился, – подтвердил Бкаррин. – Но его превращение проистекает с просто-таки поразительной быстротой.
Врит обошел вокруг железного алтаря и спящего на нем бога. Зияющий проем в грудной клетке, открывающий брюшную полость, почти полностью затянулся, образовав мускулистый живот и крепкую грудь. На них уже проклюнулась поросль таких же курчавых волосков, как и в бороде бюста. Правда, посередине еще оставалась узкая трещина, в которой проглядывала внутренняя поверхность из поблескивающих кристаллов и переплетающихся бронзовых волокон.
Склонившись над ней, Врит присмотрелся, пытаясь углядеть пульсирующий хрустальный куб схизмы, но тот был упрятан слишком глубоко.