Джим Чайковски – Дракон из черного стекла (страница 151)

Даал потер глаза.

– Никс, ты можешь помочь?

– Я попробую.

Откинувшись назад, она подняла ладони и сделала глубокий вдох, чтобы разжечь свой напев, золотые пряди которого принялась набрасывать на Хеффу. Вплела в них глубокие ноты ободрения и утешения, чтобы успокоить гулко бьющееся сердце. Лихорадочный жар и боль волной накатили на нее в ответ.

Протянув руку, Никс положила свою ладонь рядом с ладонью Даала, чтобы подобраться поближе к этому испуганному сердцу. Настроившись на каждую нить своей золотой паутины, принялась выискивать эманации яда, растущие опухоли и отеки, растекающийся гной.

И тут до нее дошло.

Никс низко склонила голову, упершись лбом в дрожащий сгиб кожистого крыла, и сама задрожала всем телом. Плечи у нее затряслись. Она представила себе соседний загон, пустой и чисто выметенный.

Даал наклонился к ней.

– Что с ней? Как она?

– Она не больна, – пробормотала Никс, сдерживая радостный всхлип.

А потом позволила своей золотой сети плавно опуститься – укрыть, словно теплым одеялом, маленькое сердечко, трепещущее в надежде на каш’мет.

– Она вот-вот родит.

Глава 97

Микейн позволял своему гневу увлекать себя сквозь путаницу трубок и резервуаров великого инструмента Ифлеленов. Сопровождающий его Торин явно испытывал трудности по причине своих монструозных габаритов и тяжелых доспехов, однако двигался он быстро, не отставая от ярости Микейна.

Восстановленный инструмент гудел и вибрировал вокруг них, переполненный ужасающими энергиями. Он изрядно увеличился в размерах и теперь занимал все пространство внутреннего святилища ордена, вздымаясь до самого свода обсидианового купола. Свободного места здесь уже практически не осталось. Хрусталь сиял и исходил паром. Погребенные среди медных трубопроводов баки и чаны неистово кипели, шипя от ярости, не уступавшей его собственной.

Количество лож для кровожитниц, расставленных по всему залу, увеличилось вчетверо – теперь их было уже более пятидесяти, хотя они заметно уменьшились в размерах, чтобы вписаться в ограниченное пространство. Повсюду слышалось сипение насосов, заставляющих размеренно подниматься и опускаться выставленные напоказ легкие, – словно насмехаясь над тем, что сотворили с его любимой Миэллой.

«И ради чего?»

Наконец-то Микейн добрался до самого сердца этих медных зарослей, в которых то тут, то там хлопотали над чем-то согбенные Ифлелены – садовники в этом мерзком саду. Впереди горели свечи и курились благовония. Король заметил Бкаррина, склонившего голову к трем своим собратьям.

При появлении Микейна тот шагнул ему навстречу и жестом отослал остальных. Поведение Бкаррина было, как обычно, подобострастным – настолько, что это уже вызывало раздражение. Но за прошедший месяц после великого землетрясения поклоны его стали менее глубокими, а взгляд все чаще отрывался от пола.

И Микейн подозревал почему.

Причина восседала перед ним на железном троне.

В глазах Ифлеленов Элигор становился все влиятельней, затмевая коронованного властителя их королевства. В первую очередь именно этот все еще формирующийся бронзовый бог вызывал у них чувства благоговения и преданности.

Однако до сих пор Микейну было не до этого. После страшного удара, которому подвергся город, ему пришлось сосредоточить все свое внимание на подавлении беспорядков, восстановлении разрушенных кварталов и попытках затоптать тлеющие очаги мятежа. На прошлой неделе он повесил два десятка клириков, предварительно выпотрошив им животы, – за клеветнические утверждения, будто бы боги покинули королевство из-за его нынешнего правителя.

А потом, два дня назад, услышал, что подвергнувшийся нападению Элигор наконец очнулся, оживленный при помощи нового инструмента Ифлеленов. Получив наглядное доказательство того, что при всех творимых здесь мерзостях подобные усилия приносят ощутимый результат, Микейн впервые за целый месяц ощутил прилив надежды на более светлое будущее – на то, что город и в самом деле ждет Новый Рассвет.

А сегодня утром его неожиданно вызвали сюда – не только окликнули, как собаку, но и категорически приказали кое-что сделать.

Кипя от бешенства, он вышел в освещенное свечами пространство. Когда Бкаррин поклонился – опять недостаточно низко, – Микейн пинком откинул его в сторону и подошел к тому единственному, кто имел для него значение.

Элигор восседал на своем троне, глубоко погрузившись в почерневшую железную плиту. Его бронзовые руки словно вплавились в нее, покоясь на ней, как на подлокотниках кресла. От его тела тянулись трубки и провода, теряясь где-то в глубинах инструмента. Струящаяся по его бронзовой коже энергия искрилась и закручивалась адскими вихрями неведомых алхимий. Завитки бороды и волос шевелились под невидимыми порывами ветра. Трещина в груди по-прежнему оставалась широкой, так и не затянувшись после нападения. И хотя подобный изъян можно было бы воспринять как признак слабости и уязвимости, сияющая в самой глубине этой трещины яркая звезда не оставляла камня на камне от любых мыслей на этот счет.

Впрочем, было легко забыть о мрачном величии этой фигуры – как будто разум был просто не в силах осознать всей ее грандиозности, отказываясь верить увиденному. Особенно когда эти глаза вдруг открывались, полыхнув лазурным огнем, – как это и произошло сейчас.

Микейн невольно отступил на шаг. Элигор тяжело выдохнул, явно разгневанный.

– Ты подвел меня!

У Микейна не было времени даже раскрыть рот.

– Ты позволил чужакам проникнуть за твои стены и нанести удар, когда я был еще слаб – только что явив свое величие твоему народу! Если б не приготовления, предпринятые мною заранее, – бронзовый бог махнул в сторону обновленного инструмента, – я мог и не выжить.

– Нарушители были схвачены.

– И сбежали.

– При содействии того, кто служил на твоей стороне, – напомнил ему Микейн, отказываясь брать на себя всю вину за случившееся.

– Врита… – Яд, вложенный Элигором в это имя, соответствовал ярости Микейна. – Они явились сюда, желая вызнать местонахождение сокровища – великого оружия, – которое я спрятал давным-давно.

– Но это ведь им не удалось?

Глаза Элигора вспыхнули еще ярче.

– Этого мы не можем знать наверняка, поскольку им удалось сбежать. Но я боюсь, что они все-таки могли что-то вызнать, получить какой-то намек. Однако даже этого слишком много. Единственный бальзам на рану – это что они многого не знают и не могут даже предполагать. И это станет залогом их краха.

– Тогда что же нам теперь делать?

– Для начала я должен полностью восстановить свои силы, что выйдет гораздо быстрей благодаря тому, что построено здесь. Ежели ты хочешь достичь своей наивысшей славы – того будущего, что только я способен тебе обеспечить, – то и сам внесешь свой вклад в достижение этой цели.

– Каким образом?

– Тем, что вернешь мне хотя бы часть силы, украденной у меня. В виде епитимьи, в качестве искупления – ценой своей собственной крови.

Микейн сжал кулак, уже подозревая, что от него потребуют именно этого, тем более что он знал, какими отвратительными методами подпитывается этот новый инструмент, – и помнил о том, что ему приказали, вызвав сюда.

Элигор едва заметно двинул пальцем в сторону Бкаррина. Ифлелен поспешно шагнул вперед. Однако бронзовый бог не сводил взгляда с Микейна, ожидая ответа.

Наконец тот повернулся к Бкаррину, вынужденный смириться с тем, что предстояло сделать.

Исповедник поклонился.

– Сюда, Ваше Величие.

Он первым вошел в недра инструмента, но продвинулся всего на несколько шагов. Судя по всему, Элигор пожелал держать «епитимью» Микейна поближе к себе. Ячейка кровожитницы – пятидесятая по счету – была пуста. Размерами она была не больше детской колыбели.

Микейн бросил взгляд на соседнюю ячейку. Внутри нее лежал младенец, грудная клетка которого была вскрыта и осквернена множеством трубок, что вели к резервуарам, бурлящим украденными у него жизненными силами.

И все это для того, чтобы подпитывать бога, у которого имелся ключ, способный отпереть Новый Рассвет…

Однако не всем было суждено дожить до этого дня.

Микейн повернулся к Торину, все еще обремененному возложенной на него ношей. Протянул руки, и Сребростраж осторожно вложил в них ущербного ребенка Миэллы – «нашего с ней ребенка!» Схватив маленького Одина, который лениво ворочался, все еще сонный от снотворного, подмешанного в его утреннее молоко, Микейн прижал его к груди.

Поцеловал в лоб, не чураясь уродства.

А затем повернулся и передал ребенка Бкаррину. Ифлелен понял, что лучше промолчать, и просто отступил в сторону.

Микейн закрыл глаза, повернулся к нему спиной и направился прочь.

Он услышал, как позади него раздался резкий крик – ребенок звал отца.

Микейн продолжал двигаться.

Навстречу Новому Рассвету.

Глоссарий

Алхимик – ученый, изучающий естественные науки и тайны мира природы.

Аркады – хрустальные книги, хранящие знания та’винов и Древних Богов.

Астроникум – палата для изучения планет и звезд.

Бад’и Чаа («Дом Мудрости» в переводе с клашанского) – единственное высшее учебное заведение в Южном Клаше, известное как своей строгостью, так и жестокостью порядков.

Биор-га – клашанское облачение, закрывающее с головы до пят, которое носят низкорожденные.