Джим Чайковски – Дракон из черного стекла (страница 124)

«Делай то, что должна – я по-прежнему буду рядом».

Никс еще сильней сжала его руку, разжигая в нем кровь, словно давая ему клятву. От нее исходил лихорадочный жар, какого Даал никогда еще не испытывал, – огонь, пробирающий до самых костей.

И все же он не дрогнул.

«Я не оставлю тебя».

Никс наконец отпустила его руку, отбросив ее в сторону – не отвергая его, а лишь укрепляя себя перед тем, что должна была сделать в одиночку.

«Хотя и не совсем одна».

Она опустила взгляд на огромного зверя под собой. Боль осталась, чувство вины тоже – равно как и твердая решимость.

Потом посмотрела на Даала.

– Будь наготове. Как только путь будет свободен, сразу взлетай. Но держись от меня подальше. Вам с Пилларом нельзя следовать за мною туда, куда я должна отправиться.

Он знал, что Никс имела в виду не просто путь по небу.

Даал кивнул и отступил в сторону, потирая руку, которая все еще горела от ее крови, словно его собственное обещание было выжжено на нем, как клеймо.

Никс смотрела вперед, на бушующее изумрудное пламя, на дикий вихрь, который ей предстояло обуздать. А затем, не оглядываясь, двинулась к выходу из пещеры.

Выбравшись в грот, Баашалийя оттолкнулся своими мощными лапами и стремительно взмыл ввысь. Диким криком бросив вызов царящему там безумию, он исчез в этой неистовой буре.

Никс низко пригнулась в седле, не поднимая головы, когда Баашалийя прорвался сквозь края вихря. Стая, напуганная внезапным появлением огромной летучей мыши, рассыпалась по сторонам, неистово хлопая крыльями.

Для защиты Никс напевом сотворила вокруг себя сияющий нимб, собрав все силы, которые у нее еще оставались. Ужас сдавил ей горло, угрожая ее способности удержать этот щит.

Никс направила своего брата наверх, к своему маяку. Тот уже совсем истончился, с трудом удерживая изумрудный костер на самом верху. Баашалийя устремился к нему. Сужая круги, он быстрыми рывками поднимался все выше и выше.

Повсюду вокруг бушевал сверхсмерч, отражаясь от стекла, отчего казалось, будто он простирается куда-то в бесконечность. Призраки уже пришли в себя и набросились на пришельцев. На сотканный из напева щит обрушились яростные крики, удары крыльев и острых когтей.

Понимая, где их единственное убежище, Никс направила Баашалийю туда.

Поднявшись до верхушки маяка, они нырнули в изумрудный костер – испорченное и отравленное сердце колонии. Пламя ослепило ее, заперло в этой огненной буре. Ее щит мог и не выдержать – только не под таким яростным натиском. Она подтянула этот золотой ореол ближе, заставляя его сиять ярче по мере того, как тот сжимался вокруг нее.

Во время того первого нападения, когда они еще только обнаружили это гнездо, Никс поступила точно так же. Тогда она была готова пожертвовать Даалом и Пилларом, чтобы уберечь Баашалийю от этого всепожирающего безумия, не позволить изумрудной отраве воспламенить его золотое сердце. Теперь ей предстоял куда более трудный выбор.

Ощутив мучительный укол чувства вины, она лишила Баашалийю этой защиты, вплотную прижав щит к своей коже, превратив его золотое сияние в исключительно свою собственную броню. Изумрудный огонь под ней, прорвавшись сквозь крылья, кости и кровь, поразил Баашалийю. Затушил золотистую красоту ее брата – а затем, буквально через миг, вновь вспыхнул яростным пламенем. Баашалийя корчился, обжигаемый им и снаружи, и изнутри.

Никс на миг передались все его чувства в этот момент: его замешательство, его страх, его чувство вины, как будто ее брат решил, что его за что-то наказывают.

Но она еще не закончила мучить его.

Пока еще нет.

Никс едва сдерживала подкатывающие к горлу рыдания, по-прежнему нуждаясь в голосе. Пламя, пылающее под ней, у Баашалийи внутри, разжигало мучительную боль того, что осталось от другого существа – Каликс, того чудища, в теле которого существовал Баашалийя. Никс чувствовала мучительную боль от медных игл, впившихся в череп Каликс, от ударов кнута и прикосновений раскаленного железа, но что хуже всего, еще и страдания воли, сломленной и порабощенной.

Вся эта боль навсегда запечатлелась в том теле, что носил сейчас Баашалийя – вместе с яростью этого монстра.

И теперь эта ярость ревом вырвалась из горла ее крылатого брата. Никс знала, что это не он неистово кричит под ней, а Каликс – существо, которое было создано страданиями. И все же не им Никс хотела его сейчас видеть – не им он должен был сейчас стать.

Открыв себя пламени костра, окружившему ее со всех сторон, она ослабила узду этой бездонной ямы внутри себя – пустоты, которую никогда нельзя было насытить. Ободренная внезапной свободой, пустота эта жадно приникла к источнику, пылающему вокруг. Когда в нее хлынул изумрудный огонь, Никс взяла всю свою волю в кулак и отвела это пламя от пустоты внутри себя – вливая его в ярящееся сердце внизу, направляя это огненное безумие в новый дом, в новый сосуд.

Яма у нее внутри разочарованно взвыла, продолжая попытки черпать из изумрудного костра, и все же Никс не давала ей утолить голод, посылая все пламя вниз, в огромную летучую мышь под собой. Это продолжалось до тех пор, пока костер не угас, окончательно истощенный.

Каликс под ней сгорела дотла, смененная другим, пережившим куда как более жуткие страдания. Тем, кого веками поносили, кого тысячелетиями мучили. Кто испытал на себе разрушение не одной только собственной воли – а многих тысяч.

Порожденная этим древняя ярость вырвалась из горла зверя под ней.

Теперь Никс мчалась верхом на Хагаре, охваченном тем же безумием, что отравило манкраев. Как и они, он жаждал мести за разрушение разума орды, за все муки от того, что было у них украдено.

Никс уже с трудом держалась в седле, когда этот зверь бился и метался под ней в тоскливой ярости, скрежеща зубами и готовый вцепиться во все, что окажется у него на пути. Один из призраков подобрался слишком уж близко. Щелкнувшие челюсти разорвали ему горло вместе с позвоночником, и изувеченное тело кубарем полетело вниз, исчезнув в огненной круговерти.

Хагар так громко взвизгнул от ярости, что с каменных стен грота посыпалось застывшее на них стекло.

Пока этот визг эхом метался между ними, его стали подхватывать и другие. Где-то в самой глубине своей сущности манкраи знали этот зов – и ответили на него. Их хор становился все громче, непокорный и безжалостный, превращаясь в вихрь, связывающий всех воедино.

Но это еще не было формированием разума орды. Это было просто стремление поквитаться, обретшее форму и голос. Чтобы создать такой разум, требовалась еще и воля – та, что смогла бы овладеть такой неистовой силой.

Никс взвалила это бремя на себя, разделив его с королем под собой.

Присоединив к этому хору свой собственный голос, она быстро направила Хагара вверх, прочь из этой стеклянной гробницы, в которой он так долго был заперт. Остальные последовали за ним, беспорядочно кружась в изумрудном пламени. Высоко над утесами, в лучах палящего солнца в единый миг нависла бурлящая грозовая туча, исчирканная зелеными молниями.

В этот момент Никс набросила на нее пряди своего напева – и обуздывая этот неистовый вихрь, и укрепляя свою золотую броню. Зрение у нее расщепилось, и она увидела все. Сначала глазами одного Хагара, а затем и сотнями, тысячами других глаз.

Ее разум поначалу сопротивлялся, не в силах удержать все это мельтешение образов. И все же ей это удалось. Никс обнаружила достаточно силы в том безумном огне, что горел внутри нее – в тех крупицах его, которые ей не удалось перебросить вниз. Вместо того, чтобы погасить этот изумрудный огонь, она позволила ему бушевать в ней, подпитывая все необходимое для того, чтобы противостоять всему этому.

И, глядя на мир всем этим множеством глаз, на противоположной стороне сияющего черного стекла Никс углядела их древнего врага – в отблесках бронзы, разбросанных по побережью.

Хагар взвизгнул, узнав его.

Она тоже испустила яростный крик.

Они были едины в своей цели.

Накренив вместе с ним его крылья, Никс устремилась к далекому берегу.

Глава 78

А тем временем на окраине Столбовых Россыпей Грейлин наконец опустил дальноскоп, сморгнув образ, выжженный на сетчатке. Черные крылья все еще стояли у него перед глазами. Буквально только что тысячи призраков пронеслись у него над головой. От их пронзительных криков у него зашевелились волосы на затылке и гулко забилось сердце, хотя последнее было больше вызвано страхом за Никс.

Приникнув к дальноскопу, рыцарь обшаривал исчерченное крыльями небо в поисках летучей мыши покрупнее, пытаясь обнаружить хоть какие-то признаки Баашалийи, но ослепительное солнце быстро вынудило его отвести взгляд. Сжимая дальноскоп в руке и ожидая, пока утихнет жжение в глазах, Грейлин огляделся по сторонам.

Стоял он на небольшом полуострове, выдающемся из каменистого берега, на песчаной косе, прорезавшей россыпи битого стекла. Высокие скалы позади него практически не отбрасывали тени. Впереди, у кромки песка, стояли одинокие сани кёлкаа. Аррен и Иркуан уехали с двумя другими, прихватив людей с третьих. Все они слышали рев рогов и слабые отзвуки криков вдалеке, а в дальноскопы наблюдали, как целые легионы бронзовых захватчиков опускаются на дальнее побережье.

Присоединившиеся к ним чанрё не могли сидеть сложа руки, когда Тосгон попал под осаду. Грейлин не возражал против их отъезда, благодарный хотя бы за то, что они оставили эти сани и при них погонщика – сутулого охотника, слишком старого, чтобы сражаться, – который умел управляться с рогатыми пярдё.