Джим Батчер – Архивы Дрездена: Грязная игра. Правила чародейства (страница 55)

Я пригнулся, закинул руку Баттерса себе на плечо и буквально поволок его ко двору Карпентеров.

Двадцать ярдов.

Десять.

Пять.

Взвыл ветер. Что-то вроде черных парусов надулось в тумане, потом кружащаяся мгла отступила, и между нами и местом, где мы были бы в безопасности, возник Никодимус. В правой руке он держал узкий меч, острием вниз. Никодимус смотрел на меня и улыбался.

За его спиной раскинулась тень, на двадцать ярдов во всех направлениях. По ней пробегали неторопливые волны.

Я замер. Ноги Баттерса ходили ходуном.

Я сделал шаг назад и оглянулся.

В двадцати футах от меня на фоне дождя со снегом проступил геносква, стоявший в тени высокой сосны. Гигантский силуэт сливался с темнотой, но я видел блеск его глаз.

– А, Дрезден, – промурлыкал Никодимус. – Вы его поймали. Как раз вовремя.

Я осторожно опустил Баттерса на землю, удерживая его рядом с собой. Он не шелохнулся и не произнес ни слова, но я чувствовал, как он дрожит от ужаса. Еще бы ему было не дрожать.

– Маленький докторишка, – сказал Никодимус. – Весьма изобретательный кролик.

– Он просто сообразительный, – ответил я. – И не представляет угрозы. Нужно его отпустить.

– Не порите ерунды, – фыркнул Никодимус. – Он слишком много слышал… и согласно моим записям связан с чикагским альянсом Марконе. Только идиот проигнорирует потенциально опасную утечку информации. – Он наклонил голову набок. – Смерть.

Геносква издал голодное, утробное рычание.

Баттерс окаменел, но не оглянулся. Я его понимаю. Мне тоже не хотелось оглядываться.

Никодимус наслаждался ситуацией.

– Похоже, Дрезден, пришла пора сделать выбор, – сказал он. – Я могу тебе помочь.

Он перешел на «ты».

– Каким образом? – поинтересовался я.

– Практическим. Отдай его мне. Я убью его на месте. Быстро и милосердно. – Взгляд Никодимуса сместился на Баттерса. – Ничего личного, молодой человек. Вы впутались в дело, которое вам не по зубам. Придется заплатить. Но я не испытываю к вам неприязни. Вы просто прекратите существовать.

Баттерс тихо пискнул от ужаса.

– Или, – продолжил Никодимус, снова обращаясь ко мне, – ты можешь нарушить обещание Мэб. – Он улыбнулся. – В этом случае ты мне больше не понадобишься.

– Без меня ты никогда не пройдешь за вторые врата, – ответил я, тоже переходя на «ты».

– Когда я тебя убью, Мэб, конечно же, с готовностью одолжит мне своего нового Рыцаря или другого слугу, если это позволит ей сдержать слово. Выбирай.

– Я думаю, – сказал я.

Никодимус сделал ладонью жест – мол, можешь не торопиться.

Отдать Баттерса я не мог. Точка. Но и сражаться с ними тоже было плохой идеей. Шансы одолеть Никодимуса с одной стороны и геноскву с другой мне совсем не нравились. Я не уверен, что справился бы с кем-либо из них даже в мантии Зимнего Рыцаря. О двоих речь не шла вообще.

Если я отдам Баттерса, могу остаться в живых. Если нет, мы оба погибнем по соседству с домом Майкла.

Выбора не было.

– Займись тем, что сзади, – пробормотал я Баттерсу.

Тот сглотнул, едва заметно дернул головой и осторожно стиснул «рождественское украшение».

Никодимус кивнул, его темные глаза сверкнули. Острие узкого меча взлетело, гибкое, как змеиный язык, тень взволнованно затанцевала и замерцала. Геносква с урчанием шагнул вперед. Я стиснул посох, Баттерс перестал дрожать и замер в нервном напряжении.

Тут из пелены дождя вышла Кэррин с гранатометом на плече. Она целилась в Никодимуса.

– Привет, – сказала Кэррин. – Ты мне действительно не нравишься, динарианец.

– Ха-ха! – сказал я Никодимусу. – Хе-хе.

Его взгляд метнулся к Кэррин, вернулся ко мне. Улыбка стала шире.

– Мисс Мёрфи, – произнес он, – вы не выстрелите.

– Почему? – с интересом спросила Кэррин.

– Потому что вы любите его, я это вижу, – ответил Никодимус. – Если вы откроете огонь, это оружие убьет чародея и вашего друга-доктора. И не уверен, что на таком расстоянии вы сами переживете выстрел.

Казалось, Кэррин обдумывает его слова. Затем она сказала:

– Вы правы, – и подошла на несколько шагов ближе. – Ну вот. Так намного лучше, верно?

Никодимус прищурился:

– Вы этого не сделаете.

– Люди совершают безумные поступки ради любви, – ответила Кэррин, очень тихо и очень спокойно. – Я скорее убью всех нас и вас в придачу, чем позволю вам причинить ему вред. – Ее голос стал более резким, она сделала еще несколько шагов к Никодимусу. – Шевельнешься, мохнатый дылда, и мы все отправимся прямо в ад.

Оглянувшись, я увидел, что кравшийся к нам геносква застыл на месте. Глаза в глубоких глазницах мерцали тихой яростью.

Кэррин медленно шагнула еще ближе к Никодимусу, ее глаза странно блестели.

– Безумные, безумные поступки. Не вынуждайте меня.

Улыбка Никодимуса превратилась в ухмылку.

– Вы исходите из ложных предпосылок, – сказал он. – Вы полагаете, что ваша игрушка действительно может причинить вред мне или моему спутнику.

Он был прав, пусть мне и не хотелось этого признавать. Я не сомневался, что со своей петлей, которая у него висела на шее, Никодимус ухмыльнулся бы даже при виде огнемета или огромной мясорубки.

– Вообще-то, это вы исходите из ложных предпосылок, – возразила Кэррин все тем же смертельно спокойным голосом. В ее глазах определенно пылал странный свет. – Вы думаете, что это гранатомет.

С этими словами она сдернула с задней части гранатомета крышку и достала меч.

Да. Это был точно меч.

Японская катана в деревянных ножнах в виде трости, совсем как у Дзатоити[7]. Не успел фальшивый гранатомет коснуться земли, как лезвие вылетело из ножен, и Фиделаккиус, меч Веры, яростно полыхнул белым светом.

Более того, ночь наполнилась присутствием меча, едва уловимым гулом, как от вибрирующей струны бас-гитары. Его нельзя было услышать, увидеть или почувствовать – но оно было абсолютным и несомненным, пропитанный дождем воздух сочился им. Это была сила, глубинная, неколебимая и ужасная в своей непреклонности.

Думаю, именно она стерла ухмылку с лица Никодимуса.

Его глаза расширились от ужаса. Замерла даже его тень.

За разговором Кэррин подобралась совсем близко к Никодимусу. Она уверенно преодолела оставшееся расстояние, ее ноги будто не касались заледенелой земли, и Никодимус едва успел поднять свой клинок. Лязг стали о сталь, яростная вспышка света – и Кэррин всем телом врезалась в противника.

– Следи за громилой! – прошипел я Баттерсу, шагнул к Никодимусу и Кэррин – и замер.

Когда Кэррин врезалась в Никодимуса, тот поскользнулся на предательской поверхности, но сумел сохранить равновесие, отставив ногу назад и упав на одно колено. Кэррин продолжала наступать, скрещенные мечи давили друг на друга.

Я не осмеливался вмешаться. Если кто-то из них поскользнется или потеряет равновесие, два острых как бритва лезвия рассекут беззащитную плоть, словно скальпели.

Я смотрел, как они молча борются друг с другом, сила против силы. Кэррин полагалась не только на верхнюю часть своего тела. Крепко прижав локти к туловищу, она давила на противника ногами и всем весом, стискивая Фиделаккиус двумя руками, в отличие от Никодимуса, который вынужден был держать оружие одной рукой. С каждым напряженным ударом сердца кромка ее меча приближалась к его лицу, пока на щеке Никодимуса не возникла тонкая ярко-алая полоса.

В ответ он ощерился, вздрогнул всем телом и оттолкнул меч Веры на драгоценные полдюйма от своего лица.

– Похоже, – прошипел он, – неудачница думает, что нашла свое призвание.