Джим Батчер – Архивы Дрездена: Грязная игра. Правила чародейства (страница 187)

А потом закрыл глаза и стал ждать.

Видите ли, в магии на самом деле нет ничего волшебного. Я потратил много времени на изучение теории и точно это знаю. То есть, разумеется, это самая настоящая магия, но она не происходит в абсолютном вакууме, не творит непостижимых чудес. По большей части, магия творится в соответствии с физическими законами. Например, энергию нельзя ни создать, ни уничтожить.

Если бака баку внедрял в сознание людей магический страх, этот страх нужно было каким-то образом передать. Он не мог волшебным образом – пуф! – появиться у кого-нибудь в голове. Речь идет о своего рода пересылке сигнала. А значит, как и для трансляции других магических сигналов – например, с помощью коммуникаторов, которые я придумывал и создавал в прошлом, – лучше всего подходили электромагнитные волны.

Подобные действия приводили к сбоям в работе мобильных телефонов. В наушниках это ощущалось особенно сильно.

Поэтому я слушал одну из самых любимых в последнее время песен и ждал. Мой внутренний десятилетний ребенок кричал: «Уноси ноги!»

Я сказал ему, чтобы он заткнулся и дал мне поработать.

И конечно, когда Эл запел о том, как здорово можно выглядеть в дедушкиных шмотках, звук в левом наушнике начал искажаться.

Чтобы двигаться быстро, не нужны особые усилия. Не надо напрягать сразу все мускулы. Можно действовать расслабленно, аккуратно и уверенно. Едва я услышал помехи, как тело тут же отреагировало; я повернулся и опустил меч одним плавным движением.

Меч ударился обо что-то, и в гудении лезвия послышались триумфальные нотки. Я открыл глаза и увидел метнувшуюся назад фигуру, судя по размеру и цвету – Миямунэ.

Еще один предмет, намного меньше по размеру, телесного цвета лежал на полу у моих ног.

Я вытащил наушники, услышал, как Миямунэ стонет от боли, и остатки страха покинули меня.

Бака баку отскочила от стены и упала. Я направился к ней медленным, уверенным шагом.

Огромная причудливая тень чудовища растеклась по стене у нее за спиной, а сама она обратила ко мне свое человеческое лицо.

– Кто ты? – спросило чудовище.

Слова, сорвавшиеся с моих губ, казалось, не принадлежали мне.

– Эхье ашер эхье[44], – произнес я.

Своды пустого коридора слегка вздрогнули, когда эти слова пронеслись под ними, хотя я даже не повысил голоса.

Чудовище молча уставилось на меня.

– Даже сейчас, – услышал я свои слова, – еще не поздно сойти с выбранного пути. Заслужить прощение.

Я не видел лица чудовища, но заметил, как напряглось его тело, расплывавшееся перед моими глазами, почувствовал, с какой яростью оно резко выдохнуло и бросилось на меня.

И меч Веры в последний раз обрушился на него, положив всему конец.

Когда поздно вечером Майкл забрал меня из больницы на своем старом белом пикапе, я чувствовал себя ужасно измотанным.

Первым делом он протянул мне запасные очки, которые я с благодарностью надел.

– Нужно что-то с этим делать, – сказал я. – Может, заказать спортивные очки?

– Хорошая идея, – поддержал он меня. – Как Стэн?

– С ним все будет хорошо, – ответил я. – И с детьми тоже.

– Что на них напало?

– То, что должно было их защищать, – тихо ответил я. Когда мы отъезжали, я покосился в окно. – Я убил его, и оно просто исчезло.

– Что-то не так? – мягко спросил он своим низким голосом.

– Я не уверен, что справился с задачей, – ответил я. – Я пытался достучаться до этого создания. Дать ему шанс встать на истинный путь.

– Иногда они используют этот шанс, – сказал Майкл. – Но обычно – нет.

– Просто… убийство – такая бессмысленная потеря. Я сделал то, что было необходимо. Но все равно не уверен, что поступил правильно.

– Убийство редко бывает правильным поступком, – согласился он, – по крайней мере, исходя из моего опыта. Ты мог поступить иначе?

– Возможно, – засомневался я. – Не знаю. Учитывая все, что тогда было известно… не знаю.

– Если бы ты поступил по-другому, они бы все уцелели? Дети? Стэн?

Я задумался и покачал головой:

– Затрудняюсь с ответом.

– Значит, ты должен быть доволен, сэр Рыцарь.

– Ну да, и даже не пришлось жертвовать рукой, – сказал я и наклонил голову к окну.

Не успел я опомниться, как уснул, сон мой был спокоен, и кошмары не тревожили меня.

День в зоопарке

Я вовсе не собирался делать Гарри отцом.

Я хочу сказать, что заранее продумал основные этапы. Я знал, что в «Переменах» я хотел вывести плохих парней, которые представляют смертельную угрозу, и Дрездену придется принимать соответствующие меры. Главным мотивом для Гарри должно было стать спасение его ребенка, тем более что сам он рос сиротой и его никто не спасал. Поэтому в моем подсознании отпечаталось то обстоятельство, что Гарри обязательно спасет своего ребенка. Как молодой чародей, он, возможно, будет действовать неуклюже, неосмотрительно, отчаянно, не слишком организованно, без случайных жертв, пожалуй, тоже не обойдется, но Дрезден привык доводить дело до конца.

И все же я никогда не задумывался всерьез над последствиями патологического стремления Гарри во всем помогать своему ребенку, а также того факта, что он должен спасти девочке жизнь. Нет, я осознавал все это, но никак не мог прийти к закономерным выводам и понять необходимость дальнейшего присутствия Мэгги в этом цикле, ее развития как персонажа и, разумеется, желания Гарри принять участие в ее дальнейшей судьбе. А значит, мой суровый, невезучий в любви частный детектив должен был стать еще и отцом.

Естественно, это полностью меняет жизнь. Наверное, ни одно другое событие не приводит к такому масштабному пересмотру приоритетов.

Но при создании большого цикла таких моментов лучше избегать. Нельзя кардинальным образом изменить жизнь главного персонажа, не потеряв при этом часть аудитории.

Самым простым и безопасным вариантом было бы оставить Мэгги у Карпентеров или распространить на нее программу защиты свидетелей потусторонних событий, которую запустила Церковь, – вполне чародейский поступок, который, возможно, пошел бы девочке на пользу. Однако, продолжая работать над книгой, я понял, что не могу так поступить, иначе Дрезден будет уже не Дрезденом. Он слишком сильно убежден, что обязан быть хорошим родителем, и это ясно прозвучало в рассказах о бигфуте: вспомним, какую плату он попросил у Речных Плеч.

Поэтому мне все же пришлось изменить жизнь персонажа. Я постарался выбрать тот путь, который больше всего соответствует его характеру.

Теперь Гарри – отец. Да, он совсем новичок в этом деле, но никогда не откажет себе в удовольствии пошутить на эту тему.

Меня зовут Гарри Дрезден. Не исключено, что я – один из самых опасных среди ныне живущих чародеев, и мне еще ни разу не приходилось целый день быть папой.

Отца я помню плохо и смутно. Он был хорошим и добрым человеком, но умер еще до того, как я пошел в первый класс. Иногда я даже сомневаюсь, насколько реальны мои воспоминания о нем: возможно, это вымышленные истории, которые я пересказываю про себя всю жизнь.

Проблема в том, что у меня нет образца, человека, у которого я мог бы перенять навыки, присущие хорошему отцу. Тот, кто более или менее отвечал за формирование моего характера, оказался садистом и чудовищем, и к тому моменту, когда в моей жизни появился мой дед Эбинизер, ему пришлось не столько выполнять обязанности родителя, сколько помогать мне справиться с психологическими травмами.

Кроме того, я уверен, что быть отцом вспыльчивого, угрюмого, обладающего магическими способностями мальчика-подростка – совсем не то же самое, что воспитывать десятилетнюю девочку. Более того, я уверен, что никогда толком не разговаривал с десятилетними девочками. И сам не был одной из них.

Для меня это оказалось в полной мере темным лесом, и я был уверен только в одном.

Мне очень, очень хотелось сделать все правильно.

Мэгги шла рядом со мной, и каждый мой шаг соответствовал ее трем. Совсем кроха, она всегда оказывалась самой маленькой и легкой из учеников. У нее были бледная кожа, темные волосы и огромные темные глаза. Мэгги надела фиолетовые брюки и бежевую футболку с принтом, напоминавшим оригинальный постер «Звездных Войн», только в стиле самурайского искусства периода Эдо, а на ее кроссовках при ходьбе вспыхивали красные огоньки.

Рядом с ней шагала серая глыба из мускулов и мягкой шерсти по имени Мыш. Он был настоящим Храмовым Стражем, одним из тех, кого называли китайскими львами. Весил Мыш около двухсот пятидесяти фунтов, а шерсть вокруг шеи и головы напоминала настоящую львиную гриву. На Мыше был красный нейлоновый жилет, указывавший на то, что он – собака-компаньон; он шел очень осторожно, словно старался не наступить на цыплят. Мэгги зарылась одной рукой в его гриву и не отрывала взгляда от земли.

– Значит, ты никогда не бывала в зоопарке? – спросил я.

Мэгги покачала головой и проводила взглядом проходившую мимо пожилую пару. Подождав, пока они не отойдут от нас на несколько ярдов, она тихо сказала:

– Мисс Молли как-то хотела отвести меня туда, но там было так много людей и так много неба, что я расплакалась.

Я кивнул. Моя дочь повидала много чего нехорошего. И это не прошло бесследно.

– Знаешь, в этом нет ничего страшного.

– Мисс Молли сказала то же самое, – ответила Мэгги. – Но я тогда была маленькой.

Полуденное солнце на мгновение выглянуло из-за облаков, и моя тень накрыла Мэгги целиком, да так, что осталось место для пяти или даже десяти малышек вроде нее.